– Знаешь, это звучит одновременно и пугающе, и привлекательно. Я бы не отказалась пожить в тихом, спокойном и безлюдном месте. Потом. Когда все закончится. Но даже если машину просто перегнали, перевернуть ее в одиночку можно, хотя и непросто. Воссоздать картину аварии. У них было не так много времени. Трасса действующая, пусть и не совсем чтобы сезон, но кто-то мог ехать, увидеть… Конечно, он бы сказал, что пытается помочь, и, быть может, ему бы даже поверили. Сначала. Но потом все равно возникли бы вопросы. Да и как бы он назад вернулся? Чучельник забрал Элли… ждать с добычей, пока подельник возится, выполняя поручение? Элли в отключке, но там жарко, а она после аварии. Вдруг бы умерла?
– Думаешь, его это заботило?
– Думаю, что да. Понимаешь, пока все, что мы узнали о Станиславе Эшби, указывает на то, что он не желал случайных жертв. Он был заботливым человеком.
– Чокнутым только.
– Это да, но все равно заботливым. Он не стал бы мучить девушку без нужды. Да и вообще… я начинаю думать, что ошибалась.
– В чем?
– Во всем. – Милдред прижалась к нему. – Это не совсем чтобы безумие… то есть безумие тоже, но не то, которое представляют люди. Он определенно не был садистом. Да и опять же… оставалась вероятность, что его заметят рядом с местом аварии. Нет, он должен был уехать. Уехать и унести Элли туда, где он держал жертв. Тихое закрытое место. И скорее всего, добраться до него непросто. А значит, его сообщник остался бы один. И надолго.
Это да, Эшби потребовалось бы время.
От места аварии до городка около часа езды. В одну сторону. И обратно. Даже если то самое тайное место находится где-то поблизости, в чем Лука изрядно сомневался, пока девчонку отнесешь, пока закроешь, пока убедишься, что она не выберется…
– Как минимум два с половиной, а то и три часа. Это слишком долго. Конечно, его подельник мог бы спрятаться где-то среди камней или в условленном месте и там ждать возвращения, но не верю, что так оно и было, – она потерла нос и пожаловалась: – Чешется. Всегда, когда кровь идет, оно потом чешется.
– Предупреждает, что в следующий раз мозги вытекут.
– Было бы чему, – усмехнулась Милдред. – Знаешь, я вот все больше убеждаюсь, что их как минимум двое. Один указывает, второй исполняет. Он учил обоих. И брал с собой на охоту. А когда умер, парни притихли… надолго притихли.
Первый работал. Второй ждал.
Отогнал машину куда-нибудь подальше. Может, изобразил поломку. То же спущенное колесо. В пустыне и трассы бывают опасны, и колесом никого не удивить. Пара миль от места аварии, и можно честно говорить, что оказался там случайно, что до места этого не доехал.
День неудачный. У всех.
Потом подсадил первого и убрался с глаз долой. Возможно, в ту же Тампеску или еще куда. Проклятье!
– И хорошо, – добавила Милдред и закрыла глаза, – если их только двое…
Я проснулась ближе к полуночи.
Открыла глаза. Поморщилась – луна светила в окна, и свет ее был ослепительно ярок. Повернулась. И не удивилась, увидев Томаса, который лежал на самом краю кровати. Этак шелохнется – и грохнется на пол.
Но он не шевелился. Лежал. Дышал и то через раз.
Не стоило бы на него пялиться, но я пялилась. Подмечала. Вот и подбородок жесткий, но с ямочкой. Щетина пробивается. Колючая, наверное. И тянет потрогать и ее, и подбородок, и розовое ухо, которое кажется полупрозрачным. Но я держусь. Проснется ведь.
А он устал. И я устала. И мы оба такие усталые, что по-свински дрыхнем в одной кровати. На щеке у него шрамик, и еще пара – у висков. Не ожоги, ожоги другие, а будто на стекло упал. Шрамики исчезают в волосах. А волосы все-таки вьются. Это я только сейчас заметила. Надо же, до чего внимательная, да… и главное, я ведь помню, они и раньше вились, но были светлее. Почти белыми.
Курчавились так, что…
Как-то я нашла кусок смолы, разжевала и бросила. А бросала я метко. Томас пытался выдрать и пообещал, что уши мне оборвет. Дома его остригли налысо, наверное, не получилось вычесать смолу. И потом, пока волосы отрастали, его дразнили лишайным.
То есть я дразнила. Громко, да. Прочие остерегались.
Томас открыл глаза.
– Привет, – сказала я шепотом.
– Привет.
И снова не шелохнулся, но я протянула руку и схватила за рукав рубашки:
– Подвигайся, пока не свалился.
– Не свалюсь.
– Все равно.
Я ведь больная, а с больными не спорят. И он подвинулся, осторожно так, то ли кровать развалить опасаясь, то ли меня испугать. Зря, конечно. Кровати в доме крепкие. А я не боюсь.
Наверное. Не его. Не сейчас, когда луна заглядывает в окна.
– Как ты себя чувствуешь? – Томас говорил тоже шепотом.
– Нормально. Пить охота.
– Сейчас принесу.
– Лежи. Я потерплю.
Он все равно встал, но ушел недалеко, чтобы вернуться с кружкой морса. Кисленький какой. Вкусный. Я пила и пила, и морс уходил, что вода в песок, а я все не могла напиться.
Жажда ушла как-то сразу и вдруг.
– Что… нового?
– Ничего. Руки вытяни.
Вытянула. И пальцами пошевелила. И в кольцо сцепила, и даже ручку удержала. Может, и не было инсульта? Может, привиделось? Чувствовала я себя и в самом деле неплохо.
