Ближайший храм науки находился на площади. Следует вспомнить об устройстве Вечного города. В центре был воздвигнут самый большой из храмов и, на мой взгляд, самый ужасный, напоминающий серую скалу. От него в разные стороны, как солнечные лучи, разбегались широкие улицы, где обычно селилась учёная знать. Далее улицы становились поменьше и извилистее. Их называли купеческими, хотя там жил и другой богатый люд. Следом в переулках обосновались мастеровые. Остатки древней стены, прежде очерчивающей город, отделяли неблагоприятное место, прозываемое «за чертой», где ютилось разное неимущее отребье: бродяги, калеки, нищие, воры и маги. Наш особняк был одним из ближайших к главному храму города, где кроме лабораторий наиболее уважаемых учёных, имелся так же зал Совета мудрецов. Хотя идти до площади было совсем недалеко, отец настоял на том, чтобы мы погрузились в безлошадную карету. Этот шумный и громоздкий транспорт был новинкой. Мало кто мог позволить себе такую роскошь. Как объяснял отец, двигалась эта карета за счёт использования энергии солнца. Я ничего не понимала в этой области науки, и видела лишь неуютную коробку на колёсах. Впереди устроился Тилиан, умеющий управлять этим грохочущим монстром. Мы расположились сзади на мягких сидениях. Слуга дёрнул за длинные ручки, карета неприятно загудела, и у меня застучало в висках. Нехорошее предчувствие сдавило затылок невидимой рукой. Мой благополучный мирок рушился, но я ещё не знала об этом.
Храмы я не любила никогда. Они пугали меня суровостью серых каменных стен и тяжёлыми мрачными сводами. Всегда подозревала, что колонны когда-нибудь не выдержат и потолок упадёт на головы тех, кто так беспечно не замечает опасности. К счастью, лаборатории размещались в пристройках, связанных с самим храмом длинными коридорами. Эти помещения имели округлую форму, в отличие от храма, похожего на прямоугольный столб, и напоминали лепестки цветка. Отец пригласил меня в один из этих лепестков. В прихожей он потребовал поклясться в хранении тайн. Я традиционно приложила правую руку к сердцу. Далее он просил подождать. Они с мамой облачились в белые халаты и прошли в следующее помещение, захлопнув железную дверь у меня перед носом. В комнате, где мне приходилось терпеливо сидеть, было много книг. Я честно боролась с любопытством какое-то время. Потом всё же взяла одну с ближайшей полки. Прочесть я ничего не успела, только взглянула на иллюстрацию, на которой были изображены части человеческого тела. Картинка была довольно неприятной. Я не понимала, зачем нужно расчленять мертвеца и после запечатлевать на бумаге этот зловещий натюрморт. До сегодняшнего дня моё образование не касалось подобных отраслей науки, хотя поверхностное знакомство с устройством человеческого тела имело место на занятиях. Мудрецы истово охраняли от не посвящённых свои исследования. Лишь Академия открывала двери, позволяя войти в круг избранных.
Моя озадаченность была прервана громким пронзительным криком, полным боли и отчаяния, заглушить который не могла даже массивная дверь. Я вскочила, уронив книгу на пол. Мысли заметались, как испуганные мыши в клетке. Кто так мог кричать в лаборатории учёных?! Там произошло какое-то несчастье? Нужна срочная помощь? Кого-то следует позвать? Кого? Дверь распахнулась вовремя. Ещё минута и я бы помчалась на улицу с безумным видом приставать к прохожим, умоляя о незамедлительной помощи. Ведь там за дверью были родные мне люди. С ними что-то могло случиться. В том крике было столько муки, что я задрожала всем телом от невольного сострадания. Отец появился на пороге просто передо мною, топчущейся прямо по обронённой книге. Я даже удивилась его появлению, навыдумывав себе уже всяких ужасов, и заподозрив, что он, скорее всего, валяется где-то там бездыханным. Впрочем, выглядел он очень даже бодрым, каким-то непривычно эмоциональным. Оглянувшись, он, дал указание невидимой для меня матери:
— Заполни отчёт, Эсмина. Результат, к сожалению, отрицательный. Но причины смерти укажи, как обычно, подробно. И, кстати, болевой порог у этого объекта был значительно выше, чем у предыдущих. Не забудь это отметить.
— Конечно, Крон, конечно, — безжизненный голос матери вернул мне способность соображать.
— Кто-то кричал. Что случилось? — напряжённо обратилась я к отцу, заранее боясь услышать его ответ.
— Случилась работа, только и всего, — равнодушно бросил он мне, даже не взглянув в моё потрясённое лицо. — Это обычная практика. Привыкай, Верна. И, кстати, подними книгу. Ты можешь её испортить.
Испортить книгу нельзя, человека же можно. Данная логика просто не укладывалась у меня в голове. Отнять чужую жизнь во благо чего бы то ни было — отвратительно, мерзко, кощунственно, жестоко. Мысленно перечисляя эпитеты, очень точно характеризующие людей, ранее казавшихся добропорядочными и благочестивыми, я уже почти не вслушивалась в слова отца. Смотрела только на его руки, обагрённые кровью.
— Ты поранился? — спросила, без надежды на утверждение. Дважды два я уже сложила. Просто не хотелось в это верить.
