Наверняка непривычное сочетание вечернего солнца с накатывающим туманом и заставило меня на миг усомниться, под чем именно возится китаец-механик — под громоздким, аляповатым изделием автопрома образца начала шестидесятых или же под хромированным корпусом дракона, косо замершего в полете над пятнистым от пролитого масла бетонным полом, в обрамлении шлангов обогревателя и штабелей покрышек.
Потом солнце село. Стемнело очень быстро, и все стало как прежде. Я медленно покатил через деревушку на север. Никакого бидонвиля из драконьих останков я, конечно, не нашел. Сплошные склады и заросшие сорняками пустыри, обветшалый бетон, изредка — луженое железо фабричных стен. Вдоль узких улочек выстроились разнородные халупы, некоторые на сваях, будто в ожидании апокалипсического потопа. Но построены они были из фанеры и крыты рубероидом — и ничего драконьего в пределах видимости, ни даже кончика ржавого крыла в зарослях горчицы и дурмана.
В мотеле я решил не ночевать, хотя мысль такая была, — а вдруг дымка рассеется и водянистый лунный свет омоет берег от наваждения, попутавшего меня в закатном тумане на заправке. Но, как я уже говорил, день выдался практически бесплодный, и мысль о том, чтобы потратить двадцать долларов на комнату в мотеле, была невыносима.
Домой я приехал в без малого полночь, уставший как собака. Помидорный червь спал в своем гнездышке. В гараже у Филби еще горел свет, так что я заглянул к нему. Филби сидел на табурете, уперев подбородок в ладони и уставившись на разобранную голову своего дракона. Я вдруг пожалел, что заглянул; он потребует новостей о Сильвере, а сказать-то мне и нечего. Новости — вернее, их отсутствие — подкосили Филби окончательно. Он не спал двое суток. Несколько часов назад заходил Дженсен и молол энтузиастическую невнятицу о безумно высоком приливе, — мол, есть сильное подозрение, что последний краб таки вылезет, и не хочет ли Филби выйти на берег посмотреть? Нет, Филби не хотел. Он хотел одного — собрать своего дракона. Но что-то не заладилось — то ли провода где-то перепутались, то ли какой-нибудь кристалл неправильно огранили, — и ни малейших признаков жизни творение Филби больше не проявляло. Не дракон, а груда хлама.
Я всячески посочувствовал. Запри дверь, чтобы никакой дженсеновский краб не забрался, сказал я Филби; утро, мол, вечера мудренее. Прозвучало банально донельзя, но Филби готов был ухватиться за любую соломинку, лишь бы отвлечься от этой возни.
Мы просидели с ним до рассвета, то предаваясь ностальгическим воспоминаниям, то погружаясь в задумчивое молчание, а то дискутируя, не спуститься ли все-таки к морю проведать Дженсена. Судя по всему, аномально высокий прилив сопровождался невероятным прибоем: в паузах я слышал, как с шипением разбиваются на далеком берегу пенные буруны. Не самая удачная погода для гигантских крабов.
И в следующие дни погода не менялась. Было так же мокро и уныло. Никаких новых писем от Огастеса Сильвера. Дракон Филби оставался мертв. Проблема с течением дней уходила вглубь, словно издеваясь над Филби, который упорно шел по ее следу, пытался ее нащупать, уверенный утром, что вот-вот ухватит ее за хвост, а вечером сокрушаясь, что она опять ускользнула. Дракон — идеальное чудо из множества мелких деталей. Я и не догадывался, что их столько. К концу недели сотни этих деталей были аккуратно разложены на полу гаража, одна за другой в том порядке, в каком их извлекали. Концентрическими рядами, расширявшимися, как круги на воде, — а к следующему вторнику всех их смели по кофейным банкам, стоявшим теперь тут и там на полу и на верстаке. Филби угасал на глазах. За всю эту неделю он провел в гараже меньше времени, чем за любой день прошлых недель, а вместо этого подолгу спал после обеда.
Я же не терял надежды на письмо от Сильвера. Где-то ведь он там странствует. Но меня терзало подозрение, что письмо лишь подпитает определенные иллюзии Филби — или мои, — оттянув таким образом окончательное развеяние этих же иллюзий, которое с каждым днем казалось все более неминуемым. Лучше уж безнадежность, подумал я, чем эта невозможная надежда, это бесплодное предвкушение.
Но однажды вечером, увидев из чердачного окна, как Дженсен вышагивает над обрывом с медной подзорной трубой и деревянной треногой на фоне оранжевого от солнечных лучей редеющего тумана, я подумал, где же сейчас Сильвер, какие неведомые моря рассекает, слухи о каких чудесах влекут его по тропинкам через джунгли в этот самый час.