Видимо, это произвело на него впечатление: он заткнул пальцами уши и зажмурил глаза, как маленький мальчик, которому намыливают лицо. Это тронуло меня, напомнив, что, в сущности, я и имею дело с ребенком – только у этого ребенка измученное жизнью лицо и седая щетина на щеках. Было очевидно, что больной утратил душевное равновесие, и, зная, как трудно он воспринимает чуждые ему представления, я решил попытаться вместе с ним пройти этот путь. Прежде всего нужно было восстановить его доверие, поэтому я спросил довольно громко, чтобы он расслышал меня сквозь заткнутые уши:
– Вам не нужен сахар для мух?
Ренфилд отреагировал моментально – покачал отрицательно головой и со смехом сказал:
– Ни в коем случае! В конце концов, мухи – несчастные создания. – И, помолчав, добавил: – К тому же не хочу, чтобы их души жужжали вокруг меня.
– А пауки?
– К черту пауков! Какой от них прок? Ни поесть, ни… – Тут он внезапно замолчал, как будто коснулся запретной темы.
«Вот так так! – подумал я. – Второй раз он вдруг замолкает на слове «пить», что это значит?»
Ренфилд, казалось, понял свое упущение и засуетился, стараясь отвлечь мое внимание:
– Да все это гроша ломаного не стоит. «Крысы, мыши и прочие твари», как сказано у Шекспира[86], их можно назвать «трусливым содержимым кладовых». Вся эта чепуха для меня – в прошлом. Вы можете с равным успехом просить человека есть молекулы палочками и пытаться заинтересовать меня низшими плотоядными; я-то знаю, что меня ждет.
– Понимаю, – хмыкнул я. – Вам хочется чего-то покрупнее, во что можно вонзить зубы? Как насчет слона на завтрак?
– Что за вздор вы говорите!
Больной достаточно расслабился, можно было еще раз нажать на него.
– Интересно, – произнес я задумчиво, – какая душа у слона?
И снова преуспел – он упал со своих высот и стал как ребенок.
– Не хочу никаких душ – ни слона, ни любой другой твари, – пробормотал Ренфилд и несколько минут подавленно молчал, потом вскочил со сверкающими глазами и всеми признаками крайнего волнения. – К черту вас и ваши души! – закричал он. – Что вы надоедаете мне этими душами?
Он с такой ненавистью посмотрел на меня, что я невольно подумал о возможности нового покушения и свистнул в свисток. Однако он в ту же секунду успокоился и сказал:
– Извините, доктор, я забылся. Вам не нужна помощь. Я так взволнован, что легко выхожу из себя. Если бы вы знали, какая передо мной стоит проблема, что мне предстоит решить, вы бы пожалели и простили меня, проявив терпимость. Пожалуйста, не надевайте на меня смирительную рубашку, я не могу свободно думать, когда тело сковано по рукам и ногам. Уверен, вы меня поймете!
Больной явно владел собой. Поэтому я успокоил и отпустил прибежавших санитаров. Когда дверь за ними закрылась, Ренфилд сказал с достоинством и теплотой:
– Доктор Сьюворд, вы так внимательны ко мне. Поверьте, я очень-очень вам благодарен!
Решив, что лучше расстаться с ним на этой ноте, я ушел. Да, тут есть над чем подумать. Попробую привести в порядок свои наблюдения. Итак: он остерегается употреблять слово «пить», боится быть обремененным чьей-либо душой, не боится «жизни» в будущем, презирает все низшие формы жизни, хотя и опасается, что их души будут его преследовать.
Логически все это – свидетельства одного и того же! Он уверен, что обретает некую высшую жизнь. И боится последствий – бремени души. Значит, его интересует человеческая жизнь!
А почему он так уверен?
Боже милосердный! У него был граф, и затевается какое-то новое скверное дело!
Милостивый государь!
Мы всегда рады быть Вам полезными. Сообщаем по Вашей просьбе, переданной нам мистером Харкером, следующие сведения о продаже и покупке дома № 347 по Пикадилли. Продавцы – поверенные покойного мистера Арчибалда Уинтер-Саффилда. Покупатель – знатный иностранец, граф де Билль, он сам произвел покупку, заплатив всю сумму наличными. Более нам ничего о нем не известно.
Всегда к услугам Вашей светлости, «Митчелл, сыновья и Кэнди».
