Первый пришел перед обедом. Я писала тебе о нем — это доктор Джон Сьюард, психиатр. У него такой волевой подбородок и замечательный лоб. Выглядел доктор внешне невозмутимым, но я заметила, что он нервничает: чуть было не сел на свой цилиндр, хотя рассеянным его не назовешь, а в спокойном состоянии такое обычно не случается; потом, желая показать, что ничуть не смущен, он начал так поигрывать откуда-то взявшимся у него ланцетом, что очень напугал меня. Он сказал мне все прямо и открыто: как, несмотря на недолгое знакомство, я стала ему дорога́; какую радость и поддержку он находит во мне; как будет несчастлив, если я не отвечу на его чувства. Увидев мои слезы, доктор расстроился, назвал себя грубым, жестоким человеком, просил извинить его — он ни в коем случае не хотел меня огорчить. Потом, помолчав, спросил о том, смогу ли я полюбить его со временем; я отрицательно покачала головой — у него задрожали руки. Люблю ли я кого-нибудь другого, спросил он после некоторого колебания. И деликатно пояснил, что задает этот вопрос не из любопытства — и ни в коем случае не злоупотребит моим доверием, — а просто чтобы знать, есть ли надежда. Мина, я решила сказать ему правду. Выслушав меня, он встал и очень серьезно, взяв обе мои руки в свои, пожелал мне счастья и добавил, что, если мне когда-нибудь понадобится друг, я всегда могу рассчитывать на него. О Мина, дорогая, ты должна простить мне эти пятна на бумаге — следы слез; я не могу удержаться. Конечно, приятно, когда тебе делают предложение, но совсем неприятно видеть несчастным человека, который — ты знаешь — искренне любит тебя. И вот он уходит от тебя с разбитым сердцем, и ты понимаешь: что бы он ни говорил в этот момент, тебя в его жизни уже не будет. Дорогая моя, я должна сделать паузу — мне что-то нехорошо, хотя я так счастлива…
Только что был Артур, и теперь у меня настроение лучше, чем утром, когда я прервала письмо. Расскажу, что же было дальше.
Итак, дорогая моя, номер второй пришел после обеда. Это очень славный человек, мистер Куинси Моррис, американец из Техаса; он выглядит так молодо, что трудно поверить его историям о пережитых им приключениях и путешествиях по разным странам. Я хорошо понимаю бедную Дездемону, не устоявшую перед головокружительным потоком рассказов, пусть даже из уст мавра. Мне кажется, мы, женщины, — жуткие трусихи и выходим замуж, надеясь на то, что мужчина оградит нас от страхов. Теперь я знаю, что бы делала, если б была мужчиной и хотела вскружить кому-то голову. Хотя нет, мистер Моррис рассказывал много интересных историй, а Артур — ни одной, и всё же… Впрочем, дорогая моя, я несколько забегаю вперед. Мистер Моррис застал меня одну. Звучит как банальность: кажется, будто джентльмен всегда застает девушку одну. Хотя это не так: Артур
— Мисс Люси, знаю, что не достоин завязывать шнурки на ваших башмачках, но подозреваю, если вы будете ждать достойного вас мужа, то уподобитесь семи евангельским девам со светильниками[29]. Так не взяться ли нам за руки и побрести по длинной дороге в одной упряжке?
Мистер Моррис выглядел таким добродушным и веселым — мне было гораздо легче отказать ему, чем бедному доктору Сьюарду. Я с юмором ответила ему, что совершенно не объезжена и потому пока не гожусь для упряжки. Тогда он очень серьезно сказал, что выразился слишком легкомысленно для такого важного дела и надеется получить прощение, если совершил ошибку. Я тоже невольно посерьезнела. Мина, ты сочтешь меня ужасной кокеткой, но, конечно, я была польщена этим, уже вторым за один день, предложением. А затем, дорогая, не успела я и рта открыть, как он разразился целым потоком любовных признаний, сложив к моим ногам сердце и душу. Он был столь искренен, что я никогда больше не буду думать о весельчаках как о людях беспечных и не способных на глубокое чувство.
Похоже, он что-то заметил в выражении моего лица, так как вдруг замолчал, а потом заговорил по-мужски, с таким пылом, что я, наверное, полюбила бы его, если б мое сердце было свободно: