каким он на нее лыбился. Он даже погладил усы, как злодей из немого кино, тварь.
«А девчонка?», спросил ефрейтор.
«Я была девчонкой, когда ты считал волосы у себя на яйцах», поглумилась над ним Люси. Я заметил, как рука ее скользнула в пальто, в котором у нее лежал
этот нелепый Люгер, с длинным, как у карабина, стволом.
Ван Хельсинг недовольно посмотрел на дочь.
«Это моя медсестра», объяснил Ван Хельсинг. «И моя довольно дерзкая дочь».
«Медсестра». Фриц усмехнулся. «Может, она осмотрит кое-что у меня. Иногда он набухает до вызывающих тревогу размеров».
Я старался держать себя в руках. А вот Люси не сдержалась.
«Я хорошо знакома с этими симптомами», сказала она. «И рекомендую тебе справляться с этим так, как ты обычно это и делаешь. Если нужно, могу выписать рецепт
лечения – овца».
Нацист поднял руку, чтобы ее ударить. Рука Люси скользнула вглубь пальто, она обняла себя, как будто ей было холодно, но я знал, что она сжимает Люгер,
готовая из него выстрелить.
Я шагнул к ефрейтору. И тут между нами встал сержант.
«А ты кто такой?»
«Их водитель».
«Почему не остался в машине?», спросил он. Я не был готов к этому вопросу, и мысли мои заплясали чечетку в поисках подходящего ответа. Меня спас Ван Хельсинг.
«Мы не любим ходить ночью одни», заявил профессор. «Я оказывал помощь нескольким вашим солдатам, и партизаны очень недовольны этим. Я опасаюсь за себя
и свою дочь».
«И вы думаете, вот этот вас защитит?» Ефрейтор насмешливо на меня посмотрел. Я ощетинился слегка, но сумел сдержать себя каким-то сверхчеловеческим усилием,
я даже не ожидал, что обладаю таковым.
«Что в чемодане?», спросил другой.
«Весьма малоприятный инструментарий моей прибыльной профессии», ответил Ван Хельсинг. Ефрейтор озадаченно нахмурился.
Сержант вернул Ван Хельсингу документы и махнул нам рукой, чтобы мы проходили.
Когда мы отошли на достаточное расстояние, когда они уже не могли нас слышать, Ван Хельсинг повернулся к Люси: «Напрасно их злить? – ничего хорошего для
нашего общего дела это не даст», сказал он. «А лишь на короткое время даст почувствовать свое превосходство, а то и заносчивость. Мы должны казаться им
безобидными».
«Они видят только мои сиськи», усмехнулась она презрительно. «Для них я уже поэтому безобидна».
Я был шокирован ее пошлостью. Как все эти противоречивые черты характера уживались в одном и том же существе? Очаровывающее заигрывание, а затем сразу
же следом за ним агрессивная враждебность. Она напомнила мне героиню стихотворения Байрона:
Она идет во всей красе –
Светла, как ночь ее страны.
Вся глубь небес и звезды все
В ее очах заключены.
[«Еврейские мелодии», перевод С.Маршака; более точный перевод:
Ее походка прекрасна, как ночь
Безоблачного края и звездного неба;
И все лучшее, что есть в темном и светлом,
Сливается в ее облике и в глазах ее]
Такая очаровательная, милая внешность, а язык как у хабалки.
Проблуждав еще некоторое время по лунному лабиринту переулков и узких улиц, мы, наконец, добрались до места назначения. Это было небольшое ателье; надпись
на консервативного вида позолоченной вывеске на витрине скромно гласила: «Михай. Превосходного качества мужские модные костюмы на заказ».
Ван Хельсинг оглядел улицу в обоих направлениях, на предмет слежки. Никого не увидев, он открыл дверь и поспешно провел нас внутрь.
Внутри ателье стояло множество полок из темного дерева, из которых торчали рулоны различных тканей, а также витрины с рубашками и галстуками. Галстуки
представляли собой единственное яркое пятно в этом ателье, а ткань, лежавшая на квадратных полках в шкафах, была серого, коричневого и черного цветового
спектра, который придавал всему ателье подлинно мужскую, но мрачноватую атмосферу. На манекенах висели по виду очень хорошо скроенные и пошитые пиджаки,
если не сказать даже больше – весьма модные.
Над дверью зазвенел колокольчик, известивший о нашем приходе, и нас встретил мужчина небольшого роста. Меня представили ему, это был щегольски одетый господин,
рекламировавший свою продукцию в красивых и удобных домашних брюках и жилете из ткани в ёлочку. Это и был Михай, владелец ателье и лучший портной в Брашове.
Его тонкие «карандашные» усики были необычайно прямыми, словно нарисованными по линейке, кожа белоснежной, как живот у лягушки, а прилизанные бриллиантином
волосы – черными и блестящими, как еще не высохшая краска.
Профессор Ван Хельсинг представил меня только как англичанина, и Михай этим вполне удовлетворился. Из-за бедер отца выглянул сын Михая – мальчик лет восьми,
миниатюрная копия отца, только без усов.
Профессор наклонился, обратившись к мальчику:
«Как твой аппендицит, Тома?», спросил он.
«Ужасно». Ребенок театрально схватился за живот. «У вас есть какие-нибудь для меня лекарства?»
«Да», сказал Ван Хельсинг и достал из кармана лакричную палочку – конфету из корня солодки. «Но ты не должен принимать это до ужина».
Владелец провел нас к примерочной – крошечной комнатке размером с телефонный киоск, с зеркалами с трех сторон от пола до потолка, чтобы клиент мог как
