— Ах ты, забулдыжный мой! — радовался Комаров. — Право, забулдыжный! Приехал и запрятался… как будто не мог разбудить меня!
— О чем ты хлопочешь-то, — возразил Яковлев. — Полно! Я так славно время провел, как никогда… Вот мы все с молодым человеком болтали, и, право, он мне весьма понравился…
— Кто это? Миша-то? Да это не человек, а золото!.. Умен, велеречив… знает языки… А что касаемо нравственности — просто красная девушка…
— Так, так… — подтверждал Яковлев… — Оно и видно… Я это сейчас заметил…
— Как же, братец ты мой! Без малого два года знаю! Славный молодой человек… просто — душа отменная, другой не отыщешь такой!.. Правду ли я говорю, Миша?
— Не знаю… как вы находите, Матвей Ильич… — пробормотал молодой человек, помолчав… И почувствовал себя очень и очень даже скверно…
— Вот он… видите какой… — болтал безостановочно Комаров… — весь налицо… Советую тебе, Ганя, любить его… Право, советую… не раскаешься…
— Что ж, посмотрим! — косился Яковлев на Верещагина, — пощупаем, может быть, и стоит…
— Право, стоит! — уверял Комаров, почувствовавший, под влиянием свежего воздуха, особенное рвение любви к ближнему. — Посмотри, ведь — молодец! Я, брат, его вот как люблю, Яковлев, — все равно как Надю! Надя и он — это мои первые голубчики в Москве! Право слово! Да у него и погреб славный. Как мы с ним вчера выпили — а-я-яй! Пришел, поверишь ли, Ганя, просто лыка не вяжу… Надя еле уложила…
— Ты сказал погребок, — перебил его серьезно Яковлев, — где этот погребок?
— Как, разве ты не знаешь верещагинского погребка? Да вот, тот самый…
— На Покровке, тут недалече, — вклеил свое слово Верещагин.
— А что? Не хочешь ли? — мигнул Комаров, которому, после утренней выпивки ужасно хотелось приткнуться к чарочке.
— Махнем-ка! Ведь рукой подать. У тебя кстати и лошадки.
— Пожалуй, я не прочь, — произнес Яковлев.
— Вот люблю за обычай! — обрадовался Комаров. — Миша, едем, что ли?
— Отчего же-с, с большим удовольствием, — проговорил Верещагин, которому очень не хотелось встречаться, с Анной Степановной и даже с Надей. Какая-то горечь обдала сердце молодого человека. Ему было скверно за девушку. Последний поцелуй еще горел на его щеках. И это ему было не по душе.
Приятели уехали.
Гавриил Яковлевич Яковлев жил преимущественно на Первой Мещанской, у церкви Адриана и Наталии, в Адриановском переулке. У него были и другие квартиры, систематически раскиданные в разных частях города, где он тоже проживал по нескольку дней, но он предпочитал квартиру на Мещанской и жил там со всем своим штабом «ищеек» и притравленных на медведей мордашек.
Как необходимое лицо жил с ним и горбун-письмоводитель Тертий Захарыч Сироткин.
В тот день, когда сыщику понадобилось быть у Комарова, рано утром он призвал к себе Тертия Захарыча.
Тертий Захарыч успел уже где-то «перехватить» и поэтому довольно сильно пошатывался. Для Яковлева это было не новостью. С тех пор как Тертий Захарыч начал служить у сыщика, сыщик не помнил, чтобы горбун был когда-нибудь трезв. Невзирая на то, Тертий Захарыч исполнял даваемые ему Яковлевым поручения аккуратно и для сыщика был человек вполне неоценимый. Были дела, в которых Тертий Захарыч даже превосходил ловкостью самого Яковлева. Яковлев знал это, знал, что он без Сироткина будет как без рук, и поэтому держал себя с ним на самой дружеской ноге, позволяя только иногда подшутить над горбуном, по-приятельски.
— Что, уж готов! — встретил он своего помощника, сильно пьяненького.
— Готов-с, Гаврило Яковлич, — ответил тот, ища точку опоры.
— Раненько, брат…
— Раненько, Гаврило Яковлич.
— А ведь нехорошо.
— Нехорошо…
— И поэтому ты…
— И поэтому я… что такое, Гаврило Яковлич?
— Свинья, — брякнул Яковлев.
— Свинь… — подхватил Сироткин и сейчас же остановился, подняв пьяные глаза на сыщика… — Нет, зачем же-с!.. — скорчил он вдруг обидчивую гримасу… — Свинья свиньей, а мы свое дело знаем.
— Ты уж и рассердился, — хлопнул его Яковлев по плечу.
— Куда нам! Наше дело маленькое, — скромничал Тертий Захарыч, сиротливо склоняя свою голову.
— Ну, нечего сиротой-то казанской прикидываться! — произнес серьезно Яковлев. — Ты вот слушай, что тебе скажу, да слушай в оба, не пророни спьяну-то словечка.
— Зачем же-с ронять! — приободрился Сироткин. — У нас всегда ушки на макушке… А что я маленько «приготовился», так это дело совсем другого рода и к настоящему делу не идет. Извольте говорить.
— Скажи мне, Тертий, ли хочешь заработать десяток-другой карбованцев?
— Хочу-с, хочу-с, Гаврило Яковлич! — привскочил Сироткин. — Сами знаете: человек бедный… семья… сынишка, дочь… дочери приданое… жена больная…
— Ну, пошел, поехал! Сам знаю…
— Облагодетельствуйте, Гаврило Яковлич!.. Бедность… нужда…
