К вопросу о членении хоров близко примыкает вопрос о членении в переводах трагедии в целом. Согласно Аристотелю, греческая трагедия состояла из пролога, выхода хора (парода) и его последующих песен (стасимов); заключенные между стасимами речевые сцены Аристотель называл эписодиями, заключительную часть трагедии, после которой не бывает песен хора, — эксодом. В этом отношении в русских изданиях переводов Софокла на протяжении всего XIX и начала XX в. было мало порядка. Никаких пометок не было у А. Григорьева, С. Шестакова (в "Царе Эдипе"), Котелова, Мережковского, Д. Шестакова. Античные термины были введены (недостаточно последовательно) Водовозовым, употреблялись С. Шестаковым (в "Антигоне"), Занковым и в прозаических переводах трех драм, выпущенных А. Я. Либерманом (1892). Переводы сами по себе были почти дословными и неудобочитаемыми, но каждая часть трагедии получила свое название в соответствии с античной традицией. В противоположность этому в известной хрестоматии, составленной В. Алексеевым (см. прим. 24), в отрывках из трагедий были использованы современные понятия: действия, явления. Тот же самый принцип сохранил Алексеев и в собственных прозаических переводах фиванских трагедий[705]. Возможно, впрочем, что это членение обязано своим появлением уже выходу в свет в 1892 г. комментированного издания "Царя Эдипа" Зелинского, который пошел по среднему пути: он оставил такие названия, как пролог, парод, стасимы, эксод, но наряду с ними ввел и действия, разделенные на сцены. Этот принцип Зелинский сохранил и в сабашниковском издании. Между тем, в афинской драме V в. до н. э. никаких "действий" и "сцен" не было; деление на пять "частей", соответствующих пяти действиям новой европейский драмы, появилось впервые только в новой аттической комедии на рубеже IV-III вв. и перешло оттуда в римскую комедию и трагедию. Поэтому членение текста трагедий, принятое Зелинским, надо признать эклектическим, т. е. не соответствующим на античной, ни современной практике.
Наконец, в свое издание Зелинский ввел многочисленные и довольно обширные ремарки, целесообразность которых сомнительна по трем соображениям. Во-первых, в античных изданиях никаких ремарок не было, и в современной издательской практике принято снабжать перевод только самыми необходимыми для читателя указаниями. Во-вторых, ремарки, характеризующие состояние действующих лиц ("улыбаясь", "вспыхнув", "брезгливо" и т. п.), неизбежно носят субъективный характер, навязывая читателю то восприятие текста, которое хочет найти в нем переводчик; мы увидим в дальнейшем, что далеко не все они получают подтверждение в ходе и в характерах трагедии. Следует помнить и о том, что античные актеры играли в масках и поэтому не могли ни "улыбаться", ни "краснеть". Зелинский, правда, оговаривал эти ремарки тем, что он представлял себе сцену не такой, какой она была в древние времена, а "витавшую перед глазами поэта". Трудно, однако, сказать, в какой степени перед драматургом, писавшим для актеров в масках, могла витать в мыслях мимика его персонажей. Наконец, в целом ряде случаев ремарки Зелинского носят характер указаний для режиссера и художника, которые к тексту Софокла опять же никакого отношения не имеют. Никто из переводчиков Софокла до Зелинского так необоснованно широко ремарками не пользовался, и только Вейсс ввела их в свой перевод "Царя Эдипа", вышедший в свет после появления комментированного издания той же трагедии Зелинского. Последовал за ним в прозаических переводах и В. Алексеев[706].
При всем значении, которое имеют для современного издания Софокла членение и оформление перевода, все же не эти вопросы определяют оценку труда, взятого на себя Зелинским. Гораздо важнее выяснить, какое воздействие оказало его собственное восприятие трагедий Софокла на перевод, который всегда является отражением мировоззрения и эстетической концепции переводчика. Это тем более верно, когда речь идет не о каком-нибудь одном стихотворении или даже целой трагедии, а обо всем дошедшем до нас творчестве античного драматурга, и когда к тому же перевод сделан видным филологом-античником. Подходя с этой точки зрения к переводу Зелинского, следует отметить в нем — при всех его высоких достоинствах — целый ряд погрешностей в передаче как мысли оригинала, так и ее художественного выражения.
Вообще говоря, далеко не всегда легко определить, где начинаются отступления переводчика от содержания оригинала и где — неадекватность в передаче его словесного оформления. Как правило, эти две стороны перевода очень тесно связаны между собой. Тем не менее мы попытаемся здесь выделить направления, по которым сличение перевода Зелинского с оригиналом дает основание констатировать ряд существенных расхождений между ними. Эти расхождения можно классифицировать по следующим рубрикам.
1. Внесение в перевод современных представлений о древнегреческом мировоззрении, не находящих себе места в тексте Софокла или не играющих в нем той роли, которую склонны им приписывать в новое время.
