Пробуждение от приставленного к голове револьверного ствола и зловещего шепота - событие в высшей степени экстраординарное, способное вызвать кратковременный стресс, и рядового обывателя не просто приведет в ужас, но и с большой вероятностью сделает до конца дней заикой или, говоря научным языком, разовьет речевую патологию. Однако старый жандарм, не смотря на возраст, не испугался совершенно, словно подобное было делом привычным, обыденным.
- Никакого Топчина не знаю, зажгите свет!
- Не понимаешь ты, видимо, всей ситуации, - вздохнул Северианов и дальше говорил, уже не шепча, обычным голосом. - Хорошо, поясню из уважения к твоей храбрости: банды Топчина больше нет, все уничтожены, если не хочешь разделить их участь - говори!
Однако Фома Фомич на деле оказался вовсе не из пугливых, долгая жизнь офицера корпуса жандармов преподносила немало сюрпризов, и господин Нистратов был готов к любым, даже к самым страшным неожиданностям.
- Повторяю, никакого Топчина не знаю! Ежели ты такой отпетый, что греха на душу за невинно убиенного не побоишься взять - стреляй!
Северианов расхохотался громко и весело.
- Молодцом, Фома Фомич, вот что значит, старая гвардия, уважаю! Всегда приятно иметь дело с достойным противником. Только напрасно ты насчет невинной души тут песни поешь, право слово! Взгляни, освежи память.
Вспыхнула керосинка, в ее тусклом свете Жорж Белоносов и Настя казались бестелесными привидениями.
- Ты этих двоих сегодня на смерть отправил, так что не обессудь. Барышню и офицера контрразведки! - Северианов сделал акцент на последнем слове, как-бы подчеркивая тяжесть преступления Нистратова, посмевшего покуситься на столь грозную и могущественную службу. - Спрашиваю в последний раз, какие у тебя дела с топчинскими бандитами? Если есть, что сказать - говори, нет - твори молитву! - штабс-капитан демонстративно и даже несколько театрально взвел курок нагана.
- Что за чушь! - чуть возвысил голос Фома Фомич. - Какая еще банда? Барышня с господином прапорщиком были здесь сегодня, не отрицаю, но что касается смерти... Что-то путаете Вы, любезный!
- Как угодно! - Северианов нажал спусковой крючок. В тесной спальной комнате револьверный выстрел громыхнул ушераздирающе. Насте, в который раз за сегодня сделалось дурно. Только что человек был жив, говорил, дышал, надеялся... К тому же лежащий в кровати старик в ночной рубашке и кальсонах вид имел совершенно беззащитный, в отличии от головорезов Петра Кузьмича Топчина. Насте заложило уши, она увидела, как брызнуло пламя из револьверного ствола в лицо Фомы Фомича, потом резкость и четкость пропали, взгляд поплыл, и Настя вновь лишилась сознания.
Северианов стрелял впритирку. Пуля аккуратно сорвала лоскут кожи на лысом темени, раскаленные пороховые газы при выстреле с близкой дистанции обожгли лоб, а зерна пороха добавили "татуировку порошинками". В целом - эффект весьма впечатляющий - на короткое время Фома Фомич полностью оглох и выпал из реальности, потеряв ориентацию. Держаться героем под дулом револьвера - в высокой степени похвально, однако после неожиданного выстрела в голову некоторые, случалось, оконфуживались до крайности.
Фома Фомич был весьма крепок и духом, и телом: и сердце вытерпело, не остановилось, и других непотребств и постыдностей не случилось, однако и у любой крепости существует свой предел прочности. Увидев, как дуло нагана опускается чуть ниже, аккурат, к переносице, а курок медленно отходит назад и становится на боевой взвод, он не выдержал, сдался. Заорал, заблажил:
- Стой, не стреляй! Все скажу, как на исповеди!
- Слушаю.
- Пусть они уйдут, говорить один на один буду!
Возможно, он был прав. Возможно. О четырех глазах секреты и тайны выбалтывать легче, да и ненужной информации чужие уши не услышат. Только у них сейчас не доверительная задушевная беседа агента с информатором и даже не совсем допрос. Подполковник Вешнивецкий называл это "жёстким потрошением в боевых условиях", когда более потребно думать о сохранении жизни, чем о количестве слушателей, сохранении маленьких тайн либо других несущественных деталях. К тому же, оставлять Жоржа и Веломанскую одних в состоянии близком к панике категорически не рекомендовалось.
- Не о том печалишься, Фома Фомич. Торговаться не будем! О вечном размышляй, а не о незначительных глупостях, - Северианов смотрел пронизывающим ледяным взглядом, и Нистратов заговорил. Он говорил долго и обстоятельно, он, вообще, так много и без утайки никогда и никому не исповедовался.
