Цирюльник совсем не походил на свой картинно-богатырский образ при входе, ни длинных усов, ни молодецкого смоляного чуба не было и в помине, напротив, имел он распаренное красное лицо с мелкими седыми кудряшками вокруг огромной лысины, крючковатый нос коршуна и необъятный живот. Быстро-быстро работал ножницами, неуклюжие с виду руки порхали над севериановской шевелюрой труженицей пчелой, собирающей нектар. Остриженные волосы струились вниз стремительным водопадом, собираясь на полу неровным смоляным ковром. Говорил он ласково, расслабленно-тягуче и убаюкивающе.
- Что ж Вы, дорогой мой, так голову-то запустили, безобразие, ужас, кошмар, просто возмутительно. Вы молодой, красивый мужчина, обязаны выглядеть так, чтобы при одном только взгляде на Вас молодые девушки впадали в сладостную негу и ради Вашего благожелательного отношения готовы были бросить все: дом, родителей, благосостояние. А с такой головой Вы у них, уж извините, только легкое пренебрежение вызовете. Мне, честное слово, стыдно и неудобно за Ваш вид. Стрижка, куафюра, она таланта требует, мастерства. Я, почитай, сызмальства этому ремеслу обучался. Ад настоящий! Спать ложился за полночь прямо на полу, под голову полено, рваная шубейка заместо одеяла. Только и это удовольствие недолго: не успел заснуть - а уже пора просыпаться, вставать и идти за водой. В пять утра. Зимой - в опорках с ушатом на санках, летом - с коромыслом, ведра тяжелые, спина прогибается, ноги еле-еле передвигаю. Вернешься, глаза слипаются, спать охота - мочи нет, но тут следующие обязанности: сапоги хозяйские надраить до зеркального блеска, чтобы, значит, солнечные зайчики скакали. Опять же, дров нарубить, полы подмести и вымыть, самовар поставить. Это чтобы хозяин, проснувшись, смог сразу горячего чайку откушать. Гоняли меня, ни передохнуть, ни присесть на минутку. А чтобы не ленился, да справлялся со всеми обязанностями - всячески подгоняли, ускорение придавали. Подзатыльниками, тумаками, пинками, а то и розгами. Как говорится, чем попало и за всё. И хозяин, и хозяйка, и мастера - все подряд.
Цирюльник немного отодвинулся назад, прищурив глаз, полюбовался плодами своей работы, вновь защелкал ножницами.
- Так вот, часам к десяти хозяин собирал нас, мальчиков - подмастерьев в одной из комнат, и начиналась учёба. Хозяин болел часто, оттого злющий все время был, что твой аспид. Учил нас азам парикмахерского искусства. Сначала рассказывал о способах изготовления париков, шиньонов и кос, а затем давал задания для самостоятельной работы. В течение дня нужно было сделать тридцать полос в три пробора, вшивая в монтюр по одному волосу. Занятие утомительное, не только навыков требует, но больше ловкости пальцев и хорошего зрения, а еще огромной усидчивости - малейшая ошибка тут же приводит к безнадежной порче всего изделия. Ну а что за этим последует - догадаться несложно. Ну а если удавалось свободную минутку улучить - смотрел я во все глаза, как мастера бреют и стригут, завивают локоны и нафабривают бакенбарды, все до мельчайших деталей запоминал, впитывал. И пригодилось впоследствии, первым учеником стал, потом потихоньку сам в мастера начал выбиваться. Трудился, не покладая рук, потом от хозяина ушел, поступил на службу к молодому куаферу Саше Архипову, замечательному талантливейшему мастеру, золотые руки, не побоюсь этого слова! Все парижские новинки знал, всему обучил. К Архипову в очередь на месяц вперед записывались, сама Ольга Павловна, супруга градоначальника прически делать изволили. Саша истинным художником был, своим мастерством любую, прости Господи, кикимору в принцессу превратить мог.
- И что же дальше?
- В Париж отбыть изволили. Меня с собой звал, да я, дурень, не поехал. Я тогда как раз женился, сапоги новые справил со скрипом, гардероб обновил, таким гоголем ходил, что твой павлин. Молодой был да глупый. Так и проработал всю жизнь, из дня в день: стрижка, бритье, локоны завивал, прически различные исполнял. Жена не выдержала, в 1907 году сбежала с тенором театра "Парнас". Я не осуждаю ее, я понимаю. Прекрасное великолепие роскошества, арии и каватины, полонезы и мазурки куда приятнее сердцу того, что я мог дать ей. Потом к Трифону Тимофеевичу пристал. Раньше-то баня здесь знатная была, для господ, не для простого люда. Не хуже знаменитых московских! Все первейшие люди города посещали Трифона Тимофеевича. Ведь если вдуматься, то какой русский человек не любит сходить в баню, где можно расслабиться, отдохнуть, завести настоящий мужской разговор, выпить, наконец!? Это единственное место, куда мужчина может с чистой совестью отправиться и не получить потом взбучку от жены...
Цирюльник на мгновение прервался, отстранился, внимательно рассматривая идеальность получившейся прически, удовлетворенно прищурился, вновь защелкал ножницами.
