Фантастический роман Юлии Ивановой «ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ» стал сенсацией в литературном мире ещё в рукописном варианте, привлекая прежде всего нетрадиционным осмыслением — с религиозно-духовных позиций — роли Иосифа Сталина в отечественной и мировой истории. Не был ли Иосиф Грозный, «тиран всех времён и народов», направляющим и спасительным «жезлом железным» в руке Творца? Адвокат Иосифа, его Ангел-Хранитель, собирает свидетельства, готовясь защищать диктатора на Высшем Суде. Сюда, в Преддверие вечности, попадает и героиня романа, ценой собственной жизни спасая от киллеров Лидера, противостоящего новому мировому порядку грядущего Антихриста. Здесь, на грани жизни и смерти, она получает шанс вернуться в прошлое, повторить путь от детства до седин, переоценить не только свою личную судьбу, но и постичь всю глубину трагедии великой страны, совершившей величайший в истории человечества прорыв из царства Маммоны, а ныне умирающей вновь в тисках буржуазной цивилизации, «знающей цену всему и не видящей ни в чём ценности»… Книга Юлии Ивановой привлечёт не только интересующихся личностью Иосифа Сталина, одной из самых таинственных в мировой истории, не только любителей острых сюжетных поворотов, любовных коллизий и мистики — всё это есть в романе. Но написан он прежде всего для тех, кто, как и герои книги, напряжённо ищет Истину, пытаясь выбраться из лабиринта «дремучих дверей» бессмысленного суетного бытия.
«Народ Мой! Вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили».
«Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; Итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою».
«На кого он всё-таки похож?» — снова подумалось ей. Ребята убежали, а Глеб тут же принёс Иоанне «Столп и утверждение истины» Флоренского, первые шесть писем. Бедный Глеб изо всех сил старался отвлечь её от Гани. Он не ведал, что они и есть та самая двоица, о которой фантазировал Егорка. Когда-то одна душа, одна рассечённая мелодия, разорванная нотная тетрадь, где доставшаяся Гане часть так же составляла сущность Иоанны, как её часть — Ганину. И через тысячу километров, и через стену флигеля с выдранной птицами паклей, и через вечность они всегда будут слышать, помнить и знать эту общую, закодированную лишь в единении, в слиянии, суть.
Глеб предупредил, что книга местами сложная, но одолеть, в основном, можно. Егорка, во всяком случае, одолел.
— Вам, наверное, приходится с ним много заниматься?
— Это Егорка со всеми нами занимается, — сказал Ганя, присаживаясь рядом на скамью и закуривая. Тогда он ещё курил, когда работал. Иногда, две-три сигареты в день.
Потом они будут часто так сидеть плечом к плечу на этой скамье — она с книгой, он с сигаретой или просто так, иногда подолгу, перебрасываясь редкими словами и растворяясь блаженно в этой лишь им слышной мелодии. Потом Ганя исчезал неожиданно и бесшумно, как и появлялся. Он бился над «Преображением». Искал тот особый, волшебный свет преображённой божественной плоти, одежды, лика. Фаворский Свет. Свет, который буквально ослепит их с Глебом, когда через несколько недель Ганя покажет им картину, и в сумеречную мастерскую, в дождь за окнами будто прорвётся — нет, не солнце, нечто, от чего захочется броситься одновременно прочь и навстречу, сгореть, как мусор, и воскреснуть, и пасть на лицо у ног Христа вместе с Петром, Иаковом и Иоанном. Сам Ганя их мнения узнать не пожелает. Буркнет, что ничего не вышло, и сбежит в отчаянии.
Но это потом, а пока она листала Флоренского, Ганя курил, и их, только их музыка звучала над разомлевшими от жары вишнями. Неведомые инструменты, струны-нервы ткали мелодию когда-то единой и нераздельной, по егоркиной версии, души. Мелодия эта истекала в вечность, в чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца, в неземной Фаворский свет, который снова и снова уходил Ганя рисовать, и спрашивал тревожно: «Ты не уйдёшь?» Картина, казалось, съедала его целиком, он был на грани нервного истощения. Иоанна сокрушалась, что не может передать ему свою энергию. Строгая уединённая жизнь в посте и молитве — вот источники подлинного вдохновения духовного. Ганя уходил туда один, а её «нечто» не допускало в «святая святых», отторгало, как Марию Египетскую от дверей храма. Егорка потом объяснит, что бывает энергия плотская, душевная и духовная. И вдохновение Штрауса совсем не то, что Баха, что есть разговор с телом, есть с сердцем, а есть — с Богом.
И однажды, через несколько лет, в конце Великого поста в Чистый четверг, после вечерней службы, Ганя на церковном дворе передаст ей горящую свечу, от которой надо было зажечь дома у иконы лампаду. Сильный ветер развевал его тогда уже серебряные волосы, чёрную мантию, нещадно рвал со свечи трепещущего огненного мотылька. «Погаснет», — думала Иоанна, пытаясь поскорей открыть застывшими пальцами дверцу машины, пальцы не слушались.
— Держи, пусть светит, — Ганя передал ей свечу, ветер снова рванул, она охнула и всё смешалось — она, Ганя, машина, липа в церковном дворе, её сползшая на лоб косынка — всё, казалось, сдвинулось с места, полетело вместе с людьми, каплями апрельского дождя. Но пламя, — она это отчётливо увидала, — едва оторвавшись, вновь метнулось к фитилю. Будто повинуясь непреодолимо-неведомой силе. И сила эта была сейчас в Гане, в ней, в негаснущем пламени свечи, которую Ганя поставил в молочном пакете на сидение и которая не упала и не погасла до самого дома. И в её восторге, что свеча не гаснет, а от ледяного ветра жарко, и дивная огненная волна расплавляет и сплавляет их мгновенно вместе со свечой в восторженно бьющееся на ветру негасимое пламя.
