Враждебные отношения Руси и Константинополя, лишь осложнившиеся после Владимирова крещения, лучше всего объясняют появление в «Повести» сказания о «призвании варягов» в 862 году. Предположительно, оно сменило начальный рассказ летописи об основании русского государства с помощью Византии, после крещения Аскольда в Киеве в 867 году. Признание за Константинополем такой заслуги ставило Русь в крайнюю зависимость от греков. В течение пятнадцати лет, до низвержения Аскольда в 882 году, они могли считать её своей провинцией. Добровольному «призванию греков» в 867 году было явно противопоставлено «призвание варягов» на пять лет раньше. В летописном сказании их образ резко отличался от рассказов о свирепости викингов-завоевателей, силой поработивших множество стран Западной Европы: «И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собѣ всю русь, и придоша къ словѣномъ пѣрвѣе. /…/ И от тѣхъ варягъ прозвася руская земля».[547] Возможно, летописец чуть позже сознательно повторил враждебное мнение греков о том, что все новгородцы «от рода варяжьска», чтобы ещё больше противопоставить византийцам истоки русской государственности.
Великокняжеские летописцы настаивали на отнюдь не почётном для христианской державы происхождении: её народ принял самоназвание русь от скандинавов, наводивших страх на всю Европу, Русская земля получила государственность не от православной Византии, а от ненавистных ей норманнов-язычников и не в столичном Киеве, а в «варяжском» Новгороде. Летописцы с явным умыслом объединяли «заморских» варягов и славяноязычную русь. Тем самым подчёркивалось единство страны, военная мощь государства, возникшего без участия греков, и полная независимость от них правящей династии рюриковичей.
«Повесть временных лет» умалчивала о провизантийски настроенных русах Таврии и азовско-черноморских побережий, приобщённых к христианству уже в середине тысячелетия, и о днепро-донских русах, среди которых в VIII–IX веках было столь ощутимо стремление к православию. У создателей первой русской летописи были иные цели: дать великокняжеской власти ответы на притязания властолюбивой империи. Лицемерию и гордыне греков-проповедников в «Повести» противостояло сказание о пришествии задолго до них на Русь «истинного христианина», апостола Андрея Первозванного. Писаниям византийцев о диких и непокорных «россах» отвечал рассказ о добровольном призвании Русью справедливых варягов, с которыми русы сразу установили ряд «договор», а утверждениям о «варварах», которых крестили просвещённые греки, – повествование о князе Владимире, который «пришёл с вои на Корсунь» и сам заставил крестить себя, а затем всю Русь. И «людье с радостию идяху» на крещение.
Русы издревле чтили богослужение, считали себя сынами и служителями небесного божества, сварожичами. Русь не знала рабства, и потому исконно русское робъ «ребёнок, слуга, работник»[548] понималось как «чадо, служащее отцу». Новокрещёные русы представали перед Христом в чине «рабов», поскольку считали себя «работниками» Бога-Отца. Однако в Византии рабство и невольничьи рынки существовали до конца XII века. При переводах церковных книг с греческого, слово δοῦλος «раб, слуга, невольник», не имевшее прямого соответствия в древнерусском, было отождествлено с рабъ «слуга, работник», а евангельское выражение Ἰδοὺ ἡ δούλη κυρίου (Лк. 1:38) преподносилось как «се раба Господня» вместо «се служительница Господня»;[549] на латинский те же слова были переведены «Ecce ancilla Domini» («Я служанка Господня»), а не «Ecce serva Domini» («Я рабыня Господня»).
<p>Часть седьмая</p><p>Истоки православного искусства</p><p>Предхристианская старина</p>Этнографические описания позволяют представить внешний вид древних обрядовых образов (от глагола резать) и изваяний (от вить «плести» из вай «веток»). К первоистокам русского искусства относились не только съедобные священные символы, «творимые» в Масленицу. Самые ранние украшения представляли собою родовые и семейные обереги: звериные клыки и когти, височные кольца, змеевики, лунницы, ложечки, гребешки… В их образности остались следы древнейшего, мифопоэтического мышления. Прарусы верили в силу священных знаков (креса, сияющего неба, солнца, купальского святогня), их помещали на одежде, жилищах, святилищах, могилах – в местах соприкосновения видимого и невидимого начал.
