С момента начала вынужденной адаптации стай обезьян к новым для них условиям открытых пространств саванн начинается относительно непродолжительный период трансформации чисто биологических форм «общественной» жизни в присущее человеку социальное устройство. Наиболее важным фактором этого процесса на первоначальном этапе явился переход к охоте, как основе жизнеобеспечения. Выработка новой стратегии снабжения пищевыми продуктами, вызванная ограничением потребления растительной пищи, способствовала изменению прежних стереотипов поведения, складыванию новых элементов в организации стада, направленных в сторону большей структуризации и акцентированности совместных действий. Кроме того, обстоятельства выживания в непривычной среде требовали большей мобильности и гибкости поведения от отдельных членов стада. Переход к потреблению преимущественно мясной пищи вызывал и прогрессивные приспособительные мутации организма. Наиболее важным морфологическим изменением, связанным не с самим потреблением, а со способом добывания пищи, явилось прямохождение. Последнее должно было быть присуще этому, еще дочеловеческому этапу эволюции.
Обезьяны не унаследовали от природы специфических инстинктов хищника-охотника. Поэтому возникновение новых качеств, компенсирующих этот существенный дефицит природных данных, по-видимому, нельзя рассматривать лишь как утверждение новых инстинктов. Новшества в рассматриваемой сфере коснулись системы доминирования и подчинения, комплекса качеств, определяющих иерархию особей в стаде, акцентированности ролевых функций его членов, некоторых, прежде всего пищевых, самоограничений в пользу ювенильных и слабосильных особей и тому подобное. Приспособление к динамичным и разнообразным условиям практики, которое выражалось в становлении новых форм общественного поведения, требовало усвоения вновь приобретенного «общественного» поведенческого опыта каждым поколением и каждой особью заново. А это предполагает существование, пусть в зачаточном виде, какого-то объема интеллектуальной информации — «опыта поколений», от следования которому зависит сама выживаемость сообщества и который существует не в силу врожденности, а благодаря усвоению его в практических жизненных ситуациях. В наибольшей мере сказанное относится к орудийной деятельности предлюдей. Возможность вариабельности поведения при эффективности конечного результата здесь практически не ограничена.
На каком-то, не зафиксированном пока точно и окончательно, рубеже происходит наиболее фундаментальный для антропогенеза переход от простого использования природных орудий к регулярному изготовлению последних. С данного момента возникает качественно новое явление — производство, являющееся, по сути, началом сознательного преобразования природы. С того же времени начинается труд — свойственная только человеку интеллектуальная форма жизнеобеспечения.
Трудно оспаривать, что с началом изготовления орудий труда биологические инстинкты перестают служить решающей основой выживания. Предок человека идет на охоту, движимый чувством голода и вооруженный лишь тем, чем снабдила его природа. А уже ранний человек распределяет время между изготовлением орудий охоты и самой охотой, он планирует время на ближайшие и последующие сутки. Изменяется и восприятие пространства. Отношение к окружающему становится менее индифферентным и обуславливается не только голодом или сытостью. Связь с местом обитания приобретает более прочный характер. Осуществляется сознательный выбор места долговременного обитания, обустраиваются фиксированные жилые площадки. Это еще не жилища в полном смысле слова, но и далеко уже не гнезда обезьян, которые бывают только индивидуальными, предназначенными лишь для ночевки, и нерегулярными.
Таким образом, уже для первой археологической эпохи, олдована, можно говорить о существовании сплоченных охотничьих коллективов, живущих небольшими группами, которые ощущают свою прочную связь с территорией обитания, осознают свое отличие от животных и родовую близость к другим таким же группам, с которыми они устанавливают эпизодические контакты.
