Древний свет полностью

— Сюда. Поднимай ее. Помоги мне. — Молодой Говорящий-с-землей пригнулся, проходя в дверь, за ним следовал мужчина постарше. Затем, нагнувшись надо мной, помедлил и протянул руку, чтобы силой разжать мои пальцы.

— Вы не оставите ее здесь…

Он приблизился к ней, лежавшей все так же, с запрокинутой головой, привалившись ко мне, и приложил к ее горлу свою темнокожую руку. Меня мгновенно охватило раздражение: думаешь, я не знаю, как обнаружить дыхание или сердцебиение?

— Она мертва, мы ничем не можем ей помочь.

Я сильнее сжала ее запястье. Слезы текли по моему лицу, и я повторила в слепой панике:

— Вы не оставите ее здесь! Она будет со мной!

— Т'ан, она мертва … — Он отвернулся, когда тот, что постарше, что-то прошептал ему. Они встали, разговаривая, в двери, и мне подумалось, что для них довольно странно тащить вместе со мной ком неживой, остывшей плоти. Боль в раздробленном колене напомнила о себе с такой силой, что я не смогла удержаться и схватилась за него, а потом, когда от этого стало еще больнее, опять вскрикнула. Я согнулась пополам. Мертвое тело сползло на каменный пол.

Солнце согревало ее лицо, это лицо с высокими скулами и резкими чертами, омытое выступившей кровью, но когда я положила на него руку, оно оказалось холодным и мягким. Рот был слегка приоткрыт, глаза закрыты. Из-за морщин на мелкозернистой черной коже она казалась старой, но она не станет старой, теперь не станет.

Я снова потянулась к ее руке, лежавший на груди, и, держа ее длинные пальцы с ногтями, напоминавшими окаменелую смолу, снова почувствовала, что смех рвется из груди. Я прищурилась, глядя на свет, лившийся в проем двери, на далекое небо в дневных звездах. Неплохая шутка. Если бы ее сейчас должны были похоронить… Резкий грохот потряс общественный дом.

— Заберите ее, нам некогда спорить, — нетерпеливо сказал Говорящий-с-землей, — мы не можем оставить ее здесь одну, даже если она с'аранти ; давай их в лодку!

Он взял меня за руку и положил ее себе на плечи, и я оказалась на одной ноге, которая дрожала и не могла меня держать. Другой мужчина взял тело Рурик под мышки и потащил к причалу, а я даже при пронизывавшей меня боли видела ее пятки, смешно подпрыгивавшие на камнях, и впала в беззвучный смех, испытывая позывы к рвоте: частично из-за боли, частично от осознания того, что, о Боже, нужно заботиться еще и о мертвых.

Плоскодонный паром сильно погружался в воду, и это вызывало тошноту. Брызги насквозь промочили меня и привели в полубессознательное состояние. Вниз по течению двигалась белая кильватерная струя. По моим ушам ударила мощная звуковая волна, кто-то рядом со мной пронзительно завопил, закричал какой-то вздор, и по лицу меня ударила чья-то рука. Я зажмурилась, на глазах выступили слезы. Высоко над головой завис, выписывая кривую, F90. Солнце серебряной бусинкой скользнуло вдоль его корпуса.

Течение поворачивало лодку. В промежутке между палубой и поручнями стал виден Западный холм: теперь склоны его были скрыты клубами черного дыма. Разрушенные здания загромождали нижнюю часть порта. На водной зыби беспомощно качалось несколько лодок. По причалу бегали темные точки. Точки в воде: головы плывущих. Небо закрывала пелена дыма, разорванная пролетевшим F90, на воде кренился джат-рай , с бортов которого спрыгивали мужчины и женщины.

На пароме стоял смрад от крови и экскрементов. Сквозь шум стрельбы слышались громкие крики и вопли. По палубе шел Говорящий-с-землей, ступая между лежавшими на досках телами, которые перекатывались вместе с судном. Повернув голову, я увидела, что у находившегося рядом со мной ортеанца светлая грива и кожа и что одет он в запятнанную грязью мантию мешаби .

Небо раннего вечера…

Бледно-голубое и наполненное чистотой. Как стекло, за которым вода или свет. Лежать и смотреть вверх значит падать в небо. Но нет, это еще не вечер, не более чем конец послеобеденного периода долгого ортеанского дня.

Она встает одним быстрым движением, в котором по-прежнему видна вся грация старого фехтовальщика. Она стоит, освещенная солнцем, в саду на Башне. Худая, стареющая женщина с кожей угольного цвета, в простой сорочке и брюках, босая и с растрепанной, наполовину подстриженной гривой. На меня смотрит узкое, веселое лицо.