— Вы знаете , — настойчиво сказала она. — Кое-что, сказанное вами в бреду по пути из Махервы в Касабаарде… о да, во время этого плавания у меня были рядом с вами глаза и уши. Тогда вы были ближе всего к ножу наемного убийцы или к руэссе в вашем бокале, но ни разу не выразились достаточно ясно, чтобы оправдать убийство. Сейчас мне нужно, чтобы вы говорили.
Я взглянула на нее. Рурик Орландис, Рурик Чародея.
— Вы та, кем себя называете, но это не значит, что я могу вам доверять.
Рурик, стоя в своей привычной позе равновесия, пожала сутулыми плечами.
— Тогда вам придется сделать это без доверия.
«Нож наемного убийцы, руэссе в бокале. Да, — подумала я. — Ты бы это сделала. Ты сделала бы это, даже когда была Т'Ан Командующей; это часть игры. Ортеанской игры, которая слишком серьезна, чтобы относиться к ней формально…»
Я сказала:
— Не понимаю, почему…
Женщина встала. Положила на край каменного чана единственную руку, шестипалую, с ногтями, похожими на когти, казавшуюся черной на фоне алого арниака . Повернула голову, ее желтые глаза встретились с моими.
— Почему? Есть нечто, что я планирую сделать, и мне нужна ваша помощь. Это так просто. Забудьте тот год и Мелкати, если можете. Все, что я тогда сделала, я повторила бы снова. Однако… мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, Кристи.
«Она слишком хорошо знает меня, — подумала я, — и я не знала ни одного случая, чтобы Рурик Орландис просила кого-либо о помощи». И так же просто я позволила своему сознанию уйти от всего: от мира, от сада на крыше, от вечернего неба.
Потому что был город в тумане и серебре…
Я помню:
Темнота абсолютная, такая, что я не вижу, высоки ли стены или высоко ли находится потолок этого огромного зала. Есть лишь чернота пространства и бездна. Я чувствую ее холод на своей коже. Пол под моими ногами — зеркальная чернота, он выполнен из того редкого хирузета, который могут использовать только представители имперской линии крови. Я вижу отражение своего испуганного лица: лицо старой женщины расы рабов.
Я поднимаю голову. Брезжит слабый свет, достаточный, чтобы видеть основания огромных колонн, имевших ярды в окружности и исчезавших вверху, в темноте. И…
Он здесь.
Ступени поднимаются к возвышению. На нем находится конструкция из черного хирузета, представляющая собой и трон, и мавзолей; ее верх выполнен в форме вьющихся растений и ликов смерти. Сине-сиреневый свет одной из плавающих сфер создает движущуюся черноту в пустых глазницах. А он сидит, прислонившись спиной к этому трону-надгробию. Его светлая грива блестит, его руки словно покрыты золотой пылью. Я вижу, как он смотрит вверх, в эту безграничную черноту: последний, потерянный наследник славы.
Здесь не слышно эха ритуального пения, ритуал забыт. Не ощущается слабого разложения, жертвоприношения, ожидающего ножа. Здесь есть лишь пустота.
Из тени трона выходит молодой мужчина. Его темная кожа и грива говорят о том, что он из расы рабов, но у него желтые глаза. Он одергивает на себе мантию всех цветов восхода солнца и становится на колени на возвышении. Его шипящий голос звучит в огромной пустоте зала:
— Рабыня, подойди ближе.
