Временные палатки из бекамилов ой ткани казались желтовато-серыми на фоне неба. Между ними по срочным делам движутся ортеанцы, шагая по сухой земле с совершенно вытоптанной мох-травой… Я слегка пошевелилась, приподнимая голову, и увидела между палатками, укрывавшими раненых, широкие луга, простиравшиеся до реки Оранон. Акры ровной мох-травы. Вдали, у горизонта, были видны люди, уходившие от города. Воздушная дымка размывала все очертания на таком расстоянии, над землей дрожало знойное зарево.
Она говорит как тот, у кого чужих воспоминаний больше, чем своих. Как солнце на поверхности реки: в течение минуты все — блеск, все — Рурик, а затем свет перемещается, и под этой поверхностью такие глубины…
Я слышала слабые, отрывочные щелчки: далекие звуки применения реактивного оружия. Царивший вблизи шум заглушал их. Кто-то вскрикивал невдалеке, другой голос всхлипывал от боли, и я, повернув голову, увидела ортеанца, склонившегося над одним из раненых и поившего его какой-то жидкостью — атайле, чтобы успокоить боль? Взглянув в другую сторону, я увидела лицо землянина. Чернокожий тихоокеанец с волосами, скрепленными на затылке в хвост, сидел возле меня на корточках. Его взгляд был прикован к далекому городу, и мне показалось, что прошло не менее часа, прежде чем я смогла вспомнить его имя.
— Лутайя?
Он взглянул на меня, затем назад, через плечо, на лагерь, и снова на меня.
— Врач где-то здесь… не волнуйтесь: с вами все будет в порядке. Лежите спокойно.
На спине его, подвешенная на каком-то оказавшемся под рукой, связанном узлами ремне, громоздилась аппаратура ЭВВ-репортера. На коленях комбинезона темнели пятна. Солнечный свет, освещавший лицо, выдавал напряжение, глаза были воспалены от долгой работы, и хотя он пытался меня утешить, в голосе чувствовалась усталость.
Болеутоляющее средство . Я узнаю ощущение: время замедлилось или совсем остановилось… У меня во рту его кислый вкус. Не задумываясь, я подтянулась на локтях; от головокружения у меня потемнело в глазах, и я подумала, что наверное, от этого стало больно, поняв, что ничего не чувствовала правой стороной тела: полное онемение от плеча до бедра и лодыжки… Часть комбинезона на моей ноге была обрезана. От бедра до ступни ногу закрывал чехол из серого восстановительного вещества, и я протянула вниз руку, прикоснулась к его жесткой, теплой поверхности. Какое у меня повреждение… нет, теперь это неважно.
— Я нашел вас. — В голосе Лутайи чувствовалась детская гордость. — Не знал, что в поселении застрял кто-то из наших. Думал, что раненые здесь — все туземцы. Спустился сюда. Сделал неплохие кадры. А вы — приз.
Он схватил меня за руку, когда я попыталась сесть и справилась с этим, ощутив позывы к рвоте от внезапно подступившей тошноты; он докучал мне не больше, чем одна из кишевших вокруг мух кекри . Голубое, зеленое и черное: мухи кекри облепили раны и неподвижно лежавшие невдалеке тела.
— О, Господи! — потрясенно запротестовал он. Потом добавил: — Кеннавэй… сюда! У нее истерика…
Я подавляла смех, зажимая рот грязной рукой, раскачиваясь взад и вперед. «Меня кто-то слышит» , — подумала я. Бекамиловое одеяло, на котором я лежала, было большим, и дальний его край прикрывал что-то неподвижное: тело, от которого я видела только одну ступню и лодыжку…
— Это… нелепо…
А солнце было жарким, жарким до тошноты; по лицу у меня тек пот, и я кое-как смогла перекатиться, волоча за собой онемевшую ногу, как неживой деревянный протез, и потянуть на себя ткань из бекамила . Под нею не было ничего нелепого. Только ее лицо и темное тело в загрязненных сорочке и брюках и более темное пятно кровоподтека на коже над выгнутыми ребрами. И лицо, осунувшееся в вечном сне. Кожа, запавшая вокруг глаз, так, что видны кости черепа…
— Сломанное ребро пронзило легкое, — без особого интереса сказал ЭВВ-репортер. — Чем не сюжет для ЭВВ, как вы считаете, Представитель?
Совершенно спокойно я подумала: «У тебя задето самолюбие, потому что я не благодарю тебя за то, что ты привел врача». Словно марионетка, я проговорила подходящие слова.
Теперь, сидя, я могла видеть весь временный лагерь беженцев. Всюду меня окружали бекамиловая ткань, натянутая на палки, небольшие костры, толпящиеся люди, отдельные группы которых тянулись в сторону римонских холмов, и я какое-то время с удивлением смотрела на них, прежде чем заметила, что добрая половина их была в мантиях мешаби Пустынного Побережья, что они смешались с прочими, были невредимы и на них почти не обращали внимания.
— Что такое?..
Лутайя встал, глядя через долину в сторону города. Eго тон был резок.
