Подарки ненадолго смягчили отношение крестоносцев к Ричарду, но не прошло и двух недель, как они снова стали злословить о нем, изнемогая от жары и обвиняя Ричарда чуть ли не в том, что он и в скверной погоде виноват. Но в начале июня вдалеке показались передовые корабли Ричардовой армады.
Ричард торжествовал. Завоевание Кипра было блестящим. В каких-нибудь три недели весь остров подчинился властной деснице короля Англии и сам император Исаак Комнин попал в плен к Ричарду. В первых числах июня флотилия отбывала к берегам Аккры, в высокой безоблачной лазури сияло златое солнце, теплый ветер надувал паруса кораблей и трепал разноцветные флаги, которыми всегда так любовалась Беранжера. Но теперь она все больше любовалась своим мужем, прекрасным и счастливым Ричардом, завоевателем Кипра и покровителем всех оказавшихся на этом острове изгнанных властителей Палестины — иерусалимского короля Гюи, князя Антиохии Боэмунда III, владыки Торона Онфруа, армянского князя Льва и многих других, помельче. Все они теперь садились на корабли Ричарда и тоже отправлялись в Святую Землю. Тяжелые дромоны и галиоты до отказа загружались многочисленными трофеями, захваченными Ричардом у побежденных киприотов и василевса Исаака — превосходными доспехами, щитами и оружием, лошадьми и мулами, золотой и серебряной посудой, шелковыми и пурпуровыми тканями, русскими мехами, драгоценными каменьями, седлами и сбруями, греческими кроватями и шатрами, быками, коровами, свиньями, овцами, козами, разнообразной домашней птицей, ослами, кобылицами, жеребятами, мягчайшими перинами и расшитыми подушками, кувшинами и огромными медными котлами, знаменитой кипрской несгораемой пряжей и многим, многим другим, включая огромные круглые прибрежные валуны, предназначенные для метания при осаде городов.
На Кипре Ричарду пришлось расстаться с Робером де Шомоном и его тамплиерами. Только ему король мог доверить власть на острове, и отныне Кипр становился вотчиной ордена Храма.
— Прощай, милый Робер, — сказал ему король. — К зиме я приплыву к тебе и мы вместе отпразднуем освобождение Гроба Господня.
Ветер был отменный. Проплыв немного вдоль берега и полюбовавшись живописными развалинами замка Макариосойкос, Ричард отдал приказ держать курс в открытое море. Корабли полетели, как птицы, отчего настроение у всех сделалось еще более восторженным. Хронист Амбруаз, оторвавшись от кубка с чудесным кипрским мускатным вином записал в своей хронике: «Вот галеры в пути, и король, по обычаю своему, впереди, сильный, легкий, будто перо в полете. Подобно быстро бегущему оленю, пересекает он море».
— Ах, Амбруаз, — пожурил его слегка Ричард, подглядев только что сделанную запись, — сколько раз я говорил тебе: не восклицай «Аой!», пока не допел куплета. Мы еще не достигли берега Леванта, а ты уже пишешь, что мы пересекли море.
— Я просто боюсь, что напьюсь и забуду фразу, рожденную сегодняшними восторгами, — оправдывался Амбруаз, возвращаясь к кубку.
На полпути от Фамагусты до Триполи Ричарда ожидал еще один блестящий успех — огромный дромон, везущий в Аккру , из Киликии продовольствие и различные средства защиты, предназначенные для осажденных сарацин, корабли Ричарда атаковали его и после жаркой схватки протаранили ему бок в двух местах, так что корабль пошел ко дну. Часть экипажа была спасена и взята в заложники.
На второй день плавания в голубом мареве стали вырисовываться очертания гор Ливана.
— Смотри, Беранжера, — восклицал Ричард, — вот она, Святая Земля, к которой я плыл всю свою жизнь, и которую я подарю тебе.
Возлюбленная прижималась к своему супругу и снизу вверх смотрела на его бороду, на одном из рыжих волосков которой, стекая, замерла слеза восторга.
