— Батюшки святы! — воскликнул Бертран де Борн, когда великий магистр трубадуров, закончив свое выступление, вызвал бурю восторгов. — Смотрите-ка, еще один рыжий! Никак это Ришар? А мы уже его брату дали прозвище «Жаровня». А он еще рыжее. Вот беда-то! Придется придумывать сеньяль позабористее.
— Друзья мои! — воскликнул Раймон де Тулуз. — Смотрите, кто к нам пожаловал! Да ведь это же знаменитый трубадур Ришар Плантажене, чьи славные песенки распевает пол-Аквитании, хотя сочинителю еще только одиннадцать лет. Достопочтенный Ришар, вы споете для нас что-нибудь собственного сочинения?
— Да, — храбро ответил Ришар, но тотчас же отчего-то смутился и, густо покраснев, передумал: — Да нет…
— Так да или нет? — засмеялся Бернар де Вентадорн, а озорной де Борн, не давая больше никому сказать ни слова, уже кричал:
— Да, да нет — вот так ответ, лучшего прозвища нет, чем «Дада-нет»! Храбрец смущен, трус возмущен, земля дрожит, черепаха бежит, что это? Вот вам ответ — да, да нет. Предлагаю присвоить эн Ришару необычный сеньяль «Даданет».
Все весело согласились с предложением Бертрана де Борна, зная, что если он кому-то присвоит прозвище, это прозвище уже не отлипнет. Ришар еще больше налился густой краской, но, переборов себя, засмеялся вместе со всеми и воскликнул:
— Отличное прозвище! Я согласен. И сейчас спою вам одну свою новую кансону.
— Нет, мой Ришар не из робкого десятка! — воскликнула Элеонора, и приободренный ее словами, сын запел. Его чистый голос и исполненная им песня вызвали целую бурю восторгов, и когда он, польщенный и счастливый, занял свое место подле королевы Англии, состязание продолжилось с еще большим оживлением. Трубадуры выступала один за другим, и Ришару казалось, что каждый следующий поет лучше предыдущего.
Наконец, дошла очередь до виконта де Туара.
— А теперь, — возгласил де Борн, — мы послушаем нашего лучшего соловья, которого мы не случайно прозвали Клитором, ибо пение его слаще воды знаменитого источника в Аркадии; Просим, просим вас, дивный Клитор, эн Мишель де Туар!
Наряженный попугаем виконт, шелестя разноцветными лентами, вышел в середину зала и запел, успел он дойти до второй строки своей кансоны, как отовсюду стали доноситься притворные возгласы восхищения, а некоторые дамы даже выразили желание упасть в обморок от восторга. Ришару поначалу тоже показалось, что песня хороша, потом он стал замечать недостатки и недоумевать, почему все так восхищаются. Наконец, он смекнул, в чем тут дело и от души рассмеялся, а потом принялся подыгрывать остальным, закатывая глаза при каждом невообразимо уродливом повороте стиха. Когда виконт закончил пение, дамы кинулись к нему, срывая с него ленты, целуя, изображая страсть, и повязывая их себе на руки, вплетая в прически, обвязывая вокруг шеи.
— О, божественное пение! О, этот неугомонный шмель! О, дивное журчание ручейков! Нет, нет, дорогой виконт, не надо больше, а не то мы сойдем с ума!
Виконту был присужден главный приз соревнований — поцелуй в уста той дамы, на которую он сам укажет.
Рыцарь шмеля и розы выбрал донну Айнерманду.
Женщины притворно зарыдали, а Элеонора, ломая руки, воскликнула:
— О, я не вынесу этого! Я умру от мук ревности!
Расслюнявившийся де Туар закричал, что он готов перецеловать всех, но дамы изобразили гордыню и, страдая, отреклись от его поцелуев. Веселье еще только начиналось, в соседнем зале накрывались столы, там уже кувыркались шуты и шутихи и запахи изысканных блюд щекотали ноздри участников состязания и благодарных зрителей.
И понеслись для Ришара один за другим дни, полные развлечений, танцев до упаду, остроумных перепалок, конных скачек, охоты, паров, дурачеств и невообразимых затей. Так прошли лето, осень, зима, наступила весна. Ришар выбрал себе возлюбленную — такую, же юную, как он сам, дочь Раймона Тулузского, Аделаиду. Не беда, что в нее уже были влюблены несколько других молодых людей, включая Альфонса Арагонского, который единственный, добивался от нее руки и сердца всерьез. Больше же всего Ришара вдохновлял образ его родной матери, Элеоноры, Он обожал ее чистым чувством девственника, восхищался ее неиссякаемым весельем и остроумием, а когда становился на молитву, глаза Элеоноры причудливо светились на него с образа Пресвятой Девы. Все уголки души его были заполнены сверху донизу, и казалось, Господь присутствует везде — в молитве, и в безудержном, не знающем границ веселье. Ведь Ришар был еще так молод, и многого не понимал.
