В тот день я увидела дыру в сердце старухи и стала лучше понимать причину ее жестокости, подлости, обиды, горечи. Похоже, что все это как-то перекинулось на меня и начало расти: вернувшись после болезни к семье Харабо, я поняла, что все изменилось. Ребенок вел себя как обычно, мать относилась ко мне по-прежнему, но я больше не могла их терпеть, просто не выдерживала. Внутри меня поселилась чернота, она росла и росла с каждым днем, и бабушка, должно быть, это заметила, потому что тем утром она сказала мне, что время пришло, и я поняла, что так оно и есть, что время и правда пришло.
Весь тот день я провела с ребенком, пришла в девять утра; было уже за полночь, а его родителей все не было. Его мать звонила мне перед отъездом из Мадрида, чтобы сообщить: она поужинала с подругами, скоро сядет в машину и через полтора часа будет дома. Судя по голосу, она была заметно навеселе. Ах, как же я ненавидела ее голос и манеру произносить слова так, чтобы ни в коем случае не сойти за деревенскую… Как я хотела, чтобы ее машина разбилась или хотя бы улетела в кювет, а хозяйка сильно испугалась. Отца мальчика тоже не было, но он и не звонил, он вообще никогда не звонил.
А ребенок весь день был просто невыносим. Как и все избалованные дети, он закатывал истерику по любому поводу, однако тот день выдался для меня особенно тяжелым. Мальчик швырнул на пол тарелку с едой, швырнул стакан мне в голову и разбил вазу для роз, которую его мать поставила на обеденный стол. Мне надоело терпеть подобные выкрутасы за гроши, и к тому же обрыдло отношение ко мне его родителей – брезгливое и презрительное, как его семья всегда относилась к моей, как богачи привыкли обращаться с теми, кто на них работает.
Конечно, я охотно влепила бы пощечину этому маленькому глупому грубияну, заперла бы его в ванной с выключенным светом, чтобы он там успокоился или даже разбил лоб о раковину, но ничего подобного, естественно, не сказала на допросе гражданскому гвардейцу. Ему я сказала, что ребенок вообще-то беспокойный, очень любознательный и непоседливый, – ну как обычно говорят родителям в платных школах, когда их дети просто невыносимы, а родители уверены, что те совершат революцию в области информатики или робототехники, – хотя на самом деле имеется в виду, что выносить их детей невозможно. Я рассказала, что больше часа пыталась уложить ребенка спать, но у меня ничего не получалось, и в одиннадцать я вышла из комнаты, чтобы подышать свежим воздухом. Мы оба разозлились и устали, поэтому я решила оставить его на несколько минут наедине с игрушками, а потом снова попробовать уложить. Я спустилась на первый этаж и вынесла мусор. Стояла жара и духота, воздух был сухой и тяжелый. Я вернулась на кухню выпить стакан холодной воды.
И я сказала: наверное, тогда я как раз и оставила входную дверь открытой, хотя точно не помню. На кухне какое-то время я сидела в телефоне. Хозяйка позвонила мне в десять тридцать, то есть дома она должна была быть примерно через час. А от отца вестей по-прежнему не было. Я проверила ватсап, но он не писал. За все это время я не слышала в доме никакого шума, вроде бы ничего необычного не происходило. Осушив стакан воды, я снова поднялась в детскую комнату, чтобы уложить мальчика спать. Но его там уже не было. Я звала его и искала по всем углам, надеясь, что ему не спится и он спрятался от меня.
Сказала на допросе, что потом я спустилась на первый этаж и заглянула в столовую и на кухню. И что не помню, сколько времени это заняло, но знаю, что немного. Я думала, что это игра, что он вот-вот объявится, однако на всякий случай продолжала поиски. В прихожей обнаружила, что дверь на улицу открыта. Я вышла и огляделась по сторонам. Хотя машины там редки, я все-таки забеспокоилась, что он один на улице, и начала громко его звать. Прошлась туда-сюда, обыскала кусты и обшарила мусорные контейнеры на случай, если он спрятался где-то там. Мое беспокойство нарастало. Конечно, он прятался от меня и раньше, но никогда не выходил из дома. Тогда я вызвала службу спасения.
Все это я рассказала следователям спокойно и доходчиво, короткими фразами, в точности как записала на бумаге заранее утром. Меня заставили повторить несколько раз, задавали вопросы, а я твердила одно и то же, только заменяла некоторые слова и уточняла подробности, чтобы они не догадались, что я говорю наизусть. Наверное, поступила правильно, потому что через несколько часов меня отпустили домой, но спустя два дня вызвали в участок, и тогда мои нервы сдали, поскольку я уже не помнила, чего им наговорила, и не знала, смогу ли в точности все повторить. По их лицам я поняла, они что-то заметили и решили меня не отпускать. Думаю, хотели, чтобы я еще сильнее разнервничалась и о чем-нибудь проговорилась, у них-то ничего на меня не было. Однако в камере предварительного заключения я держалась как можно спокойнее: им никак было не узнать, что я специально оставила дверь открытой и обманом выманила ребенка из дома. И что старуха поджидала его на улице, чтобы увести с собой.
