Качу коляску по парку. Она в коляске не сидит – орет так, что облака врассыпную. Самая запара – одевать. Как вспомню, так вздрогну. Я постоянно вздрагиваю от одной мысли, что сейчас начнется. Сама в поту, а Римма за свое: «Неудобно!» – выучила одно слово и давай его эксплуатировать как меня: «Неудобно» – и попробуй что-нибудь на нее надень. В кофте жарко, носки колют, а к моменту шапки и варежек уже истерика со слезами. Сама в мыле, в пене, в ярости. Еле оделись, а ей уже надо обедать и спать.
Все это объясняла мне позже психолог, с которой я познакомилась на прогулке:
«Никогда» было мне ответом. Я посылала все на три буквы, становилось немного легче. На зоне я научилась материться. Хорошо, что Римма меня не понимает. Хотя, может, и понимает, оттого, что слова эти весят значительно больше других слов, и они, как ни странно, действуют. Магия.
Временами накрывает особенно, кричу, крою на чем стоит свет, если доводит. Может быть, это своего рода разрядка. К вечеру обычно разряжены все батарейки, день на закате, надеваем пижаму, последние конвульсии, выгибания, крики. Пришлось ответить. Вспомнить про соседей, которым отдам ее, если не успокоится. И тут. Настойчивый звонок в дверь. Обычно я не открываю. Потом стук. Смотрю в глазок. Сосед стоит в майке и трусах. Думала, что-то случилось. Главное, Римма притихла. Открываю.
– Ты! Ты что орешь на ребенка каждый день? – Мужик злой, как собака. – Ты знаешь, сколько времени? Ты спать мне не даешь.
– Я?
– Ты.
– Я вообще таким, как ты, не даю, – нашлась я наконец-то чем ответить. – Похоже, жена тебе тоже не дает.
– Я пойду в ювенальные органы.
– Иди.
– И пойду.
– Иди, проваливай. А то сейчас дочь натравлю.
Римма притихла, слушает. В любой момент готова включить сирену.
Еле вытолкала соседа, закрыла дверь. Тут Римма снова как закричит! Мужик давай снова стучать. Стукач он и есть стукач.
– Хорош мне тут стучать, – я ему через дверь. – Звонок есть.
– Хочу и стучу.
– Ну да, стукач.
– Кто стукач?
Я не ответила. Стою за дверью, меня трясет, Римка на меня смотрит, все понимает, слезы вытирает, молчит. Мне захотелось его убить. Я посмотрела в глазок, словно в прицел. Только прицелилась – он испарился в мрачных красках коридора. Подошла к Римме, обняла ее всеми своими органами опеки. Я хреновая любящая мать.
Одна из мамаш подсадила меня на вязание. Мне нравилось вязать, считать узелки. Руки работают, голова отдыхает.
Сначала я связала Римме шарф, потом варежки и носки. Потом смастерила еще один комплект, на вырост. В общем, скоро дочь заняла все мои мысли, связала меня по рукам и ногам.
Мамаши встречались разные. Тем было, как правило, три. Дети, мужики, достало. Она таскали на руках своих малышей, в то время как всех женщин объединяло одно желание – все они хотели на ручки.
Они лили из пустого в порожнее и обратно. Одних хватало на прогулку, потому что своих таких откровений хватало, другие – совсем скучные, слишком поглощены своим чадом, съедены до мозга костей. Самой полезной была компания той самой психологини. Она несколько шире смотрела на вещи, связанные нами – мамашами, находилась вне матрицы. Сначала мне казалось, что мудрость ее оттого, что у нее дети и большой опыт. Мы встречались на площадке, и она проникновенным, последовательным языком давала мне вводную:
–
