Она всякий раз рисовала в голове эту сцену, прописывала сценарий, придумывая все новые и новые реплики. И всякий раз мысли заставляли сердце ее биться чаще, будто она впервые выходила на эту сцену.
– Папа? – переспросила я, пытаясь использовать паузу, чтобы найти лучший ответ.
– Папа, – повторила Римма.
Какой-то запах родной и пряный проник в самые мозги. Борис. Его небритая щека царапала воспоминаниями.
«Скорее всего, в Риме. Где он еще может быть, мой любимый художник? С той последней встречи прошло уже два с половиной года. У меня не было никаких новостей, кроме своих собственных сомнений. Качнуться вправо – это не он, качнуться влево – а кто еще мог меня сдать, и снова качнуться вправо и слезть с этих качелей. Сесть на диван после целого дня, проведенного на ногах. Ощутить песок между пальцами. Закрыть глаза, услышать морской прибой и почувствовать теплый бриз. В тот последний день мы с ним выехали из Рима к морю.
Солнце прожигало небо, немногочисленные римляне прожигали на шезлонгах жизнь. Голубой горизонт так и манил. Мы подошли к нему как можно ближе, разделись и зашли в море, несмотря на прохладную майскую воду, в которой тело мое тут же атаковали мурашки, словно сидели там и ждали, когда я появлюсь. Они облепили меня, едва я окунулась. Борис бросился в воду со всей яростью художника-реалиста, с брызгами и криками, и, отплыв на некоторое расстояние, остановился, чтобы посмотреть на меня. Махнул мне рукой, подзывая к себе. Я покачала головой в ответ. Холодная постель, в которую мы нырнули, никак не хотела согреваться. Меня хватило, чтобы нырнуть пару раз. Борис тоже не заставил себя долго ждать.
– Какая соленая вода, – сказал он, едва мы вышли на берег.
– Я бы сказала – холодная, – бросила я всю свою кожу на солнце, пытаясь отогреться.
– Вижу, ты не хочешь уезжать, – прижал меня к себе Борис. Я вмиг устроилась у костра его сердца. – Все будет хорошо. Ты вся в мурашках. Волнуешься?
– Жутко.
– Я тоже жутко… голоден. Что у нас на обед?
Я пожала плечами и поцеловала его в соленые мокрые губы.
– Ты замечательно готовишь, – засмеялся он, едва наши губы дали друг другу независимость. – Я бы сейчас с удовольствием вздремнул.
– Здесь?
– Да, залег бы к тебе в душу и сладко уснул.
– Да, папа, – повторила Римма и потянула меня за платье.
– На работе, в Риме.
– Во мне? – оглядела себя дочь. Она уже пыталась паясничать.
– Город такой, помнишь, я тебе рассказывала?
– Помню. А когда папа приедет?
– Не знаю.
– Когда закончит свою работу?
– Скорее всего.
– А когда он ее закончит?
– Откуда я знаю?
– Ты только не волнуйся, мам.
«Как я могу не волноваться?» – ответила я ей вопросом про себя.
– Ладно. Вернется. Я подожду.
И тут, все на том же пляже, будто камнем в меня запустили: – Знаешь, что моя сегодня сделала? Кровать маркером изрисовала.
– Каким маркером? – очнулась я глядя на молодую мамашу в зеленом платье, что появилась рядом.
– Синим.
– И что?
– Ты что, говорю, делаешь? А она мне: ничего не делаю, и красит дальше. Я у нее фломастер отобрала, она в слезы: «Это мои фломастеры, мне папа их подарил!». Я ей: «А если папа увидит? Он знаешь, что с тобой сделает?»
– Что? – я уже не слушала зеленое платье.
– Она у меня то же самое спросила.
– Да ничего он не сделает – ответила я. – Ничего ты не понимаешь в искусстве.
– В смысле?
– Все папы обожают дочерей.
– Это точно, я ругаю, а он просто обожает. Я плохая, он хороший. У тебя тоже так?
– И у меня так же, только наш папа бог знает где.
Сильные теплые точные пальцы спускались и поднимались, они знали, куда идут и зачем, они искали меня, настоящую. Нашли, чтобы убить удовольствием. Я истекала прозрачной кровью, я умирала от любви.
Они уходили и возвращались вновь, перебегая от одной точки к другой. Оставляя фото жертвы на память. Точка здесь не одна, как кажется обывателю, и не две, и даже не четыре, как кажется профессионалу, их тысячи. Многоточие – вот что является главной силой любви. Туризм – это тоже своего рода секс, мы забираемся все дальше, все глубже, иногда в самую клоаку и стимулируем, чтобы получить как можно больше наслаждений. При сильном возбуждении ткани души начинают сильно сокращаться и приносят удовольствия. Двигаемся от одной стенки к другой, быстро, медленно, замираем, останавливаемся, ищем ракурс. Ищем эрогенные зоны, стимуляция которых дает нам полный спектр эмоций и переживаний, любви и привязанности к городу, доставляя особо острый и яркий оргазм – культурный. Красный, желтый, синий, кремовый… кремовые стены Рима. Каждый турист, сколько бы раз он там ни был, мечтает снова оказаться в этом креме, вновь заняться сексом с Римом, потому что каждый раз он находит там новые и новые сверхчувствительные участки своей души.
Сытые и пьяные от любви, мы валялись в постели, то касаясь друг друга, то политики и искусства:
