– Ты читаешь мои мысли. От шедевров тоже надо отдыхать.
– Просто ляжем на травке у озера.
– Где ты хочешь?
– Прямо здесь, – кинула Анна рюкзак на английский газон. – Представляю, какие здесь раньше творились дела. Кто здесь жил?
– Много кто, всех не упомню, но одной из хозяек усадьбы в девятнадцатом веке была Елена Боргезе, внучка русского графа Бенкендорфа.
– Хорошо с тобой. Ты все знаешь?
– Все, что связано с русской историей.
– Я не об этом, ты знаешь то, что хочу я. Я не знаю, а ты знаешь.
Анна изучала пейзаж, который обрамляли итальянские сосны – пинии. Сейчас там, на самых верхушках, под густыми зонтиками крон прятались ее мечты.
– А что за красивые деревья?
– Пинии, им по четыреста лет.
– Нам бы столько прожить и не стареть.
– Ты бы согласилась всю жизнь на одной ноге?
– Да, а что? Красивая декоративная жизнь.
– А это что за здание?
– Греческий храм Эскулапа.
– Солидный.
– Там дальше еще есть ипподром и зоопарк.
– Какая забавная цепочка: сначала ипподром, потом зоопарк, потом музей. Я люблю лошадей, но ни разу не каталась верхом.
– Хочешь, сходим покатаемся?
– На жирафе хочу, можно? – дурачилась Анна.
– Невозможно. У него шея болит.
– Что так?
– Знаешь, сколько там уже сидит желающих?!
– Пусть сидят, мы будем валяться, – вытянула вверх руку Анна, пытаясь поймать в кольцо образованное пальцами яркое солнце. – Здесь так хорошо.
Всякий раз, оказываясь в Риме, она приближалась к своей мечте настолько, что казалось, вытяни руку – и достанешь, но с мечтами никогда не было так просто, а с женскими – тем более. И вот она уже снова вглядывалась в даль, высматривая в оптический прицел новую жертву, спрашивая себя постоянно: «И почему для достижения мечты, мне приходится заниматься бог знает чем?»
– Почему, кроме нас, никто не целуется?
– Рано еще. Люди стали экономнее, мы экономим не только на деньгах, но даже на чувствах, на страстях, перестали бить посуду, потому что – дорого, как и нервы. «Почему, почему? Потому что не с кем. Никому, кроме нас, в голову не приходит».
– Я думала, они в сердце сначала приходят, потом уже в голову.
– А мне сразу в голову. Потому что душа твоя – игольница из красного шелка, голова – прекрасный букет мыслей в вазе 90-60-90, ну или около того, – красноречиво заметил Борис.
– А бить посуду? Как можно разбить пластиковый стаканчик? – помахала своим пустым Анна. Борис тут же налил ей еще белого. Пока вино торопилось в стакан, он думал, что на это ответить. Анна все время заставляла его думать.
– Не надо стараться преобразить мир, он и так прекрасен.
– Расшифруй, – посмотрела она на меня. На ее переносице возник вопрос.
– Делай, что любишь, только так, чтобы этот мир не испортить.
– Хороший девиз. У тебя получается?
– Нет. Просыпаюсь и чувствую себя самозванцем. Начинаю сам себя звать: «Эй, вставай, хватит валяться, жизнь проходит».
– Я тоже не люблю рано вставать.
– В одиннадцать утра это рано? Как считаешь?
– Ну, все зависит от того, с кем просыпаешься, – задумалась над своими же словами Анна.
– Вот эта самая зависимость и пугает, – отшутился Борис, а про себя подумал: «Очень важно даже не то, где ты уснешь, а где проснешься, в одиночестве ли или среди жены. Укутанный в асфальт своих тревог или блаженный, раскинув части тела так гармонично. Что они сами собой в ночи нашли свое продолжение в твоей женщине».
– Ночь – время расставаться со своими комплексами, – будто услышала слова Бориса Анна.
– Мне иногда кажется, что у тебя их нет.
– Только ночью, – соврала Анна. Иногда она запиралась в ночи и не выходила оттуда часами. Да и куда выходить? Другая комната называлась одиночеством.
– Ночь многим дает надежду.
– А потом ворует.
Анна с Риммой вышли из аптеки на улицу, где купили девочке целый пакет лекарств от соплей и от боли в горле. На улице высокий женский голос прочищал всем мозги. Кричала мать. На ее лице разыгрывалась сцена, которую ставят во всех семейных театрах. Она шла рядом с мальчиком лет пяти. Мальчик держался до последнего, ему было неудобно за свою мать, а она вела себя как капризный ребенок. Кричала на него, постоянно одергивая за руку. Наконец малыш не выдержал и заплакал. Он явно не понимал, чем он провинился. Мама тоже не понимала, поэтому нервничала. Диалог был примерно такой: «Ты меня понимаешь? – Не понимаю. Объясни».
«Слабая позиция», – подумала про себя Анна. Самое мелочное из наших чувств затмило все остальные. Раздражение – это злость, которая не имеет права. Ей только кажется, что она права, но доказательств нет. Малыш сопротивлялся и плакал, потому материнский тон был непреклонный. Этим тоном она уже закрасила все небо над ним, теперь наносила тон на свое лицо. Вот откуда преждевременные морщины – от раздражения. Пока же мать чувствовала себя безнаказанной.
– Мама, а почему тетя кричит? – спросила меня Римма.
– Хочется ей, вот и кричит.
– Нет, она же не просто так. На детей кричать нельзя. Кхе-кхе-кхе-кхе, – закашлялась Римма.
– Хватит болтать, воздух холодный!
– На детей кричать нельзя.
– Нельзя, нельзя. А я разве кричу? Пошли, – одернула я ее за руку.
