Собственно, это был давно уже не квартал, а сразу несколько кварталов, где под розовато-красным неоновым светом за стеклом, словно в маленьких тесных аквариумах, стояли девицы в бикини и символических полосках, едва прикрывавших их грудь. Толпы подростков, туристов, просто любопытствующих ходили по улицам, рассматривая женщин. Лишь немногие счастливцы рисковали зайти внутрь. Хотя плата была не очень высокая – всего около тридцати двух долларов, однако люди очень боялись разного рода заболеваний и не рисковали вступать в контакты с проститутками, ограничиваясь лишь наблюдением.
Это была самая известная туристическая достопримечательность Амстердама и всей Голландии, которую посещали гораздо охотнее любых музеев, настолько притягательна сила этого порока, помноженная на чисто человеческое любопытство. Для особо стыдливых существовали экскурсии на машинах, которые проезжали вдоль канала, и сидевшие в них мужчины и женщины (последних было гораздо больше) рассматривали выставленных за стеклом других женщин.
Одинокие мужчины предпочитали неспешные прогулки с заходом во все тесные улочки и переулки, где с трудом могли разойтись два человека и где так торжествовал культ первобытных животных инстинктов. Эроса здесь не было. Был лишь прямой расчет хозяев подобных заведений и грубая физиология.
Дронго и его спутник не стали сворачивать в сторону «розового квартала», а вошли в какой-то ресторан, работавший до полуночи. Заказав ужин, они сели в полупустом зале. Здесь было гораздо меньше посетителей, чем на противоположной стороне улицы, ближе к знаменитому кварталу «любви».
– Я обратил внимание, – заметил, улыбаясь, Моше, – вы обычно любите плотно ужинать и почти не завтракаете.
– Да, – согласился Дронго, – видимо, я очень ярко выраженная сова. Мой настоящий пик активности начинается к вечеру и длится примерно до четырех-пяти часов утра.
– У вас творческая натура, – заметил Моше, – обычно такой распорядок устраивает писателей и художников. И еще шахматистов.
– В таком случае я шахматист, – засмеялся Дронго. – Кстати, вы можете удивиться, но я однажды играл с самим Гарри Каспаровым.
– С чемпионом мира по шахматам? – изумился Моше.
– Тогда он не был чемпионом. Тогда он учился в школе и был обычным, хотя и очень одаренным мальчиком. А я был старше его на несколько лет. И мы встретились на какой-то школьной олимпиаде. Так что я могу гордиться, что играл с самим чемпионом мира.
– И чем кончилась ваша встреча?
– Я проиграл почти сразу. Просто позорно и разгромно. И с тех пор почти не играю в шахматы, помня о своем поражении школьнику младше меня. Мне вообще кажется, что человек должен быть лучшим в своем ремесле. Самым лучшим. А когда вас так оскорбительно быстро обыгрывают, нужно либо вообще выходить из игры, либо, собрав всю волю, готовиться и побеждать. Побеждать во что бы то ни стало. У настоящего мужчины изначально должно быть заложено стремление быть первым. Какой-то спортивный азарт. Если его нет, значит, нет чего-то очень важного для становления вашей судьбы.
Но к шахматам, как и к любому виду творчества или спорта, это не относится. Там нельзя побеждать только путем элементарного натаскивания и занятий. Там еще присутствует и такая важная составляющая, как талант. Если его нет, то уже ничего не поможет. Вы можете стать мастером, даже гроссмейстером. Но вы никогда не будете чемпионом мира. А мне всегда хотелось быть чемпионом мира. Поэтому я бросил шахматы.
– И занялись своей нынешней работой? – серьезно спросил Моше.
Дронго взглянул на него.
– Что вы имеете в виду?
– Вы стали чемпионом в своей области. Своего рода непризнанным гением аналитического расследования. Разве это не утешение?
– Вы, кажется, начинаете мне льстить, Моше. Не нужно. Конечно, я не гений. Я просто специалист. Может быть, неплохой. Но это разные вещи.
После ужина они возвращались домой пешком, и Дронго решил еще раз обойти отель. Он обратил внимание на окна кафе «Пулитцер», выходившие на другую сторону канала. Они были сделаны в традиционном стиле и раскрывались не настежь или внутрь, а поднимались вверх. Ресторан был в глубине комплекса зданий, и его окна не имели внешнего выхода.
Завтра утром из Брюсселя должны прилететь Осинский и его сопровождающие. Уже в одиннадцатом часу он попрощался с Моше и поднялся к себе. Снова набрал знакомый номер телефона апартаментов в Брюсселе. На этот раз у телефона оказалась Барбара.
– Вас слушают, – строгим деловым голосом сказала она.
Он чуть помедлил, словно опасаясь разговаривать с ней.
– Кто это? – спросила она. – Вас не слышно.
– Это я, – ответил он. – Как у вас дела?
– Все в порядке, – напряженным голосом сообщила она, – мистер Осинский сейчас отдыхает в своем номере. Концерт прошел, как обычно, с большим успехом.
Он понял, что она все-таки обиделась. И за то, что он вчера фактически поддержал своим молчанием Якобсона. И за то, что сегодня не стал с ней прощаться перед отъездом. Возражать было нечего. Она была права.
– Хорошо, – сказал он, – я жду вас завтра в аэропорту.
