— Я еще должен просить у него прощения? — разозлился Горбовский. — Он чуть не убил Сашу, меня шантажировал, из-за него Наташа уехала. А я должен у него прощения просить? Я его в лучший институт устроил, плавательный бассейн ему построил, такую машину купил. И еще я виноват?
— Да, — сурово сказал Дронго, — виноваты только вы. Однажды вы уже сделали ему больно, разведясь с его матерью. Сейчас вы сделали ему больно во второй раз, когда он узнал, что вы всем врете и обманываете свою вторую жену, встречаясь со своей любовницей прямо у себя в доме. Причем с женщиной, которая нравилась и ему. Извините меня, Роман Андреевич, но я действительно считаю, что в ваших запутанных отношениях виноваты только вы. И у вас сегодня утром остался последний шанс исправить отношения с собственным сыном. Хотя, как вам будет угодно. В конце концов, это уже ваше личное дело, а в личные дела я не обязан вмешиваться. В любом случае тайны больше не существует. «Медуза горгона» — ваш собственный сын Антон.
Дронго тяжело поднялся из своего кресла. И пошел к выходу, ничего больше не сказав. Его шаги долго раздавались в доме, а затем на посыпанной гравием дорожке, ведущей к воротам. А Горбовский еще минут двадцать сидел, словно прикованный к своему креслу. Но он все-таки был сильным человеком. И поэтому, заставив себя подняться, он пошел деревянными ногами к лестнице. Медленно поднялся на второй этаж и прошел к комнате своего сына. Толкнул дверь. Сын спал, раскрывшись. У него было обиженное, заплаканное лицо. Наверно, события сегодняшней ночи не прошли для него бесследно. Увидев лежавшего в крови Сашу, которого он хотел только оглушить, несчастный парень бросил полено и убежал в смятении. И утром, когда выяснилось, что вместо денег в чемодане была старая газетная бумага, а Наташа все-таки уезжает, он плакал от досады и обиды.
Горбовский подошел к его кровати, сел рядом, поправил одеяло, укрывая сына. И положил руку ему на голову.
— Антошка, — неожиданно выдавил он, — простишь ли ты меня когда-нибудь?
С точки зрения нравственной главный недостаток трагедии в том, что она придает слишком большое значение жизни и смерти.
Спустя много лет он часто вспоминал это расследование загадочного убийства и каждый раз невольно хмурился, отгоняя навязчивые мысли. Ему казалось, что он допустил роковую ошибку, что все можно было бы поправить, если бы он действовал иначе. Это были самые неприятные воспоминания Дронго…
В тот вечер все началось с дождя. Все началось, когда он вышел на балкон своей московской квартиры.
Он любил, когда небо было затянуто тучами и шел дождь. Может быть, потому, что он вырос в стране с жарким климатом, где дождь был нечастым гостем, а может, потому, что звук дождя пробуждал в нем приятные воспоминания о его первых командировках. О встречах с друзьями, многих из которых уже не было в живых.
Дронго взглянул на небо. Кажется, дождь усиливается. Он вернулся в комнату и закрыл за собой дверь. Привычно нажал кнопку, опуская жалюзи. Затем задвинул шторы и прошел в кабинет. В кресле уже сидел Эдгар Вейдеманис, его друг и постоянный партнер, помогавший ему во многих расследованиях.
– Ты думаешь, он приедет? – спросил Эдгар.
Вейдеманис не пил спиртного, предпочитая всем остальным напиткам обычную минеральную воду. После того как у него удалили часть легкого, он говорил прерывистым голосом, каким-то особенным свистящим шепотом.
– Уверен, – ответил Дронго, усаживаясь в другое кресло. – Он звонит уже три дня, просит о встрече. Я сначала отказывался, но он так настаивал, что мне пришлось согласиться. Кроме того, он умудрился найти одного из моих друзей, с которым я знаком уже много лет. Именно поэтому я и согласился. Думаю, что у него очень серьезное дело, если он бросил все и уже столько дней находится в Москве.
– Твой друг сообщил тебе какую-нибудь информацию об этом человеке? – поинтересовался Вейдеманис.
