Он вспомнил полковой обед, на котором присутствовал, назвал имена офицеров. Я пристально посмотрел на него: сомнений нет – это наша белая баклажка, кадетенок, попавший к красным и перебежавший к своим, но почему же не проходит невнятное недоверие к его складному, излишне складному, в чем-то мертвому рассказу и к его бледному, без кровинки, лицу, полному скрытой тревоги? «Пустяки», – подумал я и протянул ему портсигар:
– Хотите курить?
– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство.
Худая цепкая рука с хорошо выхоленными ногтями порылась, чуть дрожа, в портсигаре. И эти несолдатские ногти тоже показались мне неприятными.
– А вы какой Головин? – спросил Протасович.
Тощая рука на мгновение как-то неверно шевельнулась, потом вытащила папиросу. Перебежчик оправил ворот шинели и, глядя на Протасовича с покровительственной и самоуверенной улыбкой, ответил:
– Мой отец был председателем второй Государственной думы.
Протасович сильно сжал мне под столом колено. Какое странное совпадение: за несколько минут до привода перебежчика, рассматривая «Огонек», мы задержались на снимке президиума Государственной думы и, особенно, на большом портрете ее председателя Головина. Полковник Протасович хорошо знал Головина и вспоминал над «Огоньком» свои с ним встречи.
– Какое совпадение, – усмехнулся Протасович, отмахивая от лица табачный дым.
Перебежчик быстро взглянул на него, не понимая значения слов, потом вытянулся передо мной – ко мне он чувствовал больше приязни, чем к полковнику.
– Разрешите закурить?
– Курите.
Он стал раскуривать папиросу, глубоко втягивая щеки. Был освещен его острый подбородок, лоб и прозрачные глаза в тени. «Какие неприятные глаза, – подумал я, – и будто я их где-то видел».
– Так вы, Головин, сын председателя второй Думы? – повторил Протасович как бы рассеянно и небрежно.
– Так точно.
Перебежчик глубоко затянулся папиросой.
– Вы, конечно, помните, какую прическу носил ваш отец.
– Прическу?
Перебежчик темно, тревожно взглянул на полковника, но тут же улыбнулся с видом презрительного превосходства:
– Но почему же прическу? Я хорошо не помню.
– Ну как же так не помнить прическу своего отца, вспомните хорошенько.
– Английский пробор, – сказал перебежчик.
– Так. А усы?
– Коротко подстриженные, по-английски.
– Так.
Наступило молчание. Полковник Протасович потянул к себе груду «Огонька», перекинул несколько листов и молча показал мне портрет председателя второй Думы. Как известно, почтенный председатель был лысым, что называется, наголо – ни одного волоска, блистательный биллиардный шар, усы же носил густые и пышные, не по-английски, а по-вильгельмовски.
– Ты что же, сукин сын, врешь! – крикнул я на перебежчика.
Тот выронил папиросу.
– Говори, почему к нам перебежал. Кто ты такой?
– Я же сказал, что Головин; служил в Черноморском полку, белый, перешел к своим…
Он дерзко смотрел на меня, и я понял, кого напоминают эти пустые прозрачные глаза, эта трупная бледность, наглая усмешка превосходства. «Чекист», – мелькнуло у меня.
– Молчать, сукин сын, чекист! – крикнул я. – Довольно вертеть волынку, подойди сюда, смотри.
Я показал ему «Огонек» с портретом Головина.
– Где английский пробор, где подстриженные усы… Открывайся, кто ты такой. Не скажешь – запорю до смерти.
– Я Головин, сказано Головин…
– Если не хотите испытать худшего, – сказал я спокойно, – бросьте валять дурака и говорите дело. Кто вы такой?
– Разведчик штаба тринадцатой советской армии, – тихо отвечал перебежчик.
– Зачем пожаловали к нам?
– Получил задание перебежать на фронте Дроздовской дивизии и постараться попасть в команду пеших разведчиков первого полка.
– Почему?
– Наша разведка считает команду пеших разведчиков одной из самых верных и надежных частей вашего первого полка.
– Ну так что же?
Он замялся, умолк.
– Не дурите, – сказал я. – Теперь вы все равно раскрыты. Или рассказывайте сами, или все придется из вас выколачивать.
– Команда пеших разведчиков взята нашей разведкой на особый учет. При ее посредстве решено разложить ваш первый полк.
– Каким образом?
– У вас есть наши агенты.
– Кто?
Молчание, и потом тихо, почти шепотом:
– В офицерской роте первого полка поручик Селезнев, потом в ротах третьего и второго батальонов несколько наших агентов. Имен не знаю, но в лицо узнаю, и есть условные знаки, пароль.
Я вызвал в штаб командиров рот 2-го и 3-го батальонов, просил их взять с собой перебежчика и пустить его в роты под видом нашего нового солдата.
Перебежчик вскоре же подошел к одному из стрелков, сказал что-то вполголоса, попросил табаку. Солдат удивленно взглянул на него, покраснел, что-то быстро ответил. Офицеры незаметно наблюдали. Перебежчик правой ногой провел на песке полукруг, таким же движением ответил и солдат. Солдата арестовали. Он принес полную повинную и тоже оказался агентом штаба 13-й армии.
