– Я бы сказала, что в наших местах это важно. У нас тут кинозвезд нету. Мужчина еще десять раз подумает. Он обязан помнить о своей семье. Это будет оскорбление его матери. Даже если она уже не понимает, что вокруг происходит. И если твоя профессия – работать с людьми, тоже приходится о таких вещах думать.
Она съехала на обочину. Сказала: «Извините», вылезла из машины и пошла к низкой каменной стенке. Наклонилась вперед. Неужели плачет? Нет. Ее тошнит. Плечи сгорблены и сотрясаются. Она блевала, аккуратно перегнувшись через стенку, на опавшие листья дубов. Хейзел открыла дверцу машины и двинулась к Антуанетте, но та остановила ее взмахом руки.
Беспомощный, донельзя интимный звук рвоты, тишина вокруг, туман и дождь.
Антуанетта наклонилась вперед и постояла, опираясь на стенку. Потом выпрямилась, вернулась к машине и вытерлась бумажными носовыми платками – дрожащей рукой, но очень тщательно.
– У меня это бывает, – объяснила она, – головные боли и тошнота.
– Хотите, я сяду за руль? – предложила Хейзел.
– Вы не привыкли водить по левой стороне.
– Я аккуратно поеду.
Они поменялись местами – Хейзел была удивлена, что Антуанетта согласилась. Они ехали медленно. Антуанетта почти все время сидела с закрытыми глазами, зажимая руками рот. Под розовым тональным кремом просвечивала серая кожа. Но на подъезде к городу Антуанетта открыла глаза, отняла руки от лица и сказала что-то вроде: «Вот Катехо».
Они ехали мимо низины, луга у реки.
– Это здесь, – Антуанетта говорила быстро, словно желая успеть до очередного приступа рвоты, – здесь та девушка идет на свидание, теряет девственность и все такое.
Луг был бурый, заболоченный, окруженный домами – судя по виду, социальным жильем.
Хейзел с удивлением поняла, что помнит целый куплет. Она будто снова услышала голос мисс Доби, вколачивающий каждое слово:
У мисс Доби в запасе тонна слов – что угодно похоронит под обвалом.
– Антуанетта нездорова, – сказала Хейзел Дадли Брауну, войдя вечером в гостиную. – У нее сильная головная боль. Мы сегодня ездили в гости к мисс Доби.
– Она сообщила мне об этом запиской. – Дадли начал расставлять стаканы, виски и воду.
Антуанетта лежала в постели. Хейзел помогла ей улечься – Антуанетта была слишком слаба и сама не управилась бы. Она легла в комбинации, попросив мокрое полотенце для лица, чтобы стереть остатки макияжа и не испачкать подушку. Потом попросила другое полотенце, на случай если ее стошнит. Следуя указаниям Антуанетты, Хейзел повесила ее костюм – все тот же, чудесным образом сохранивший идеальную чистоту, – на плечики, обитые мягким. Спальня Антуанетты была узкая, спартанского вида. Окно выходило на оштукатуренную стену соседнего банка. Антуанетта спала на койке с железной рамой. На комоде стояли всевозможные пузырьки для окраски волос. Расстроится ли Антуанетта, когда поймет, что Хейзел их видела? Вероятно, нет. Может, она уже забыла про ту ложь. А может, будет и дальше повторять то же самое – как королева: что она скажет, то по определению становится правдой.
– Она распорядилась насчет ужина, – сказала Хейзел. – Всё поставят на буфет, и мы будем сами себе накладывать.
– Давайте сначала сами себе выпьем. – Дадли принес бутылку виски.
– Мисс Доби не смогла припомнить моего мужа.
– В самом деле?
– Там была девушка. Точнее, молодая женщина. Которая смотрит за мисс Доби.
– Джуди Армстронг, – сказал Дадли.
Хейзел хотела посмотреть, удержится ли он от расспросов, сможет ли заставить себя переменить тему. Он не смог:
– У нее все те же дивные рыжие волосы?
– Да. А вы думали, она их сбрила?
– Девушки бог знает что вытворяют со своими волосами. Я уже насмотрелся. Но Джуди не из таких.
– Она подала очень неплохой темный кекс из сухофруктов, – сказала Хейзел. – Антуанетта сказала, что захватит для вас кусочек. Но, видимо, забыла. Мне кажется, она уже заболевала, когда мы уезжали.
– Может, кекс был отравлен, – предположил Дадли. – Как часто бывает в сказках.
– Джуди сама съела два куска, и я ела, и мисс Доби тоже. Так что не думаю.
– Может, яд был только в порции Антуанетты.
– Она как раз не ела кекса. Только пила вино и еще выкурила сигарету.
Дадли, помолчав, спросил:
– Как же мисс Доби вас развлекала?
– Она продекламировала нам поэму.
– О да, она может. Только они правильно называются баллады, а не поэмы. Вы помните, какую именно?
Хейзел первым делом пришли в голову строки про девичью честь. Но она отвергла их – слишком прямолинейно-злобные – и поискала другие.
– «Сперва окунешь меня в молоко»? – вопросительно произнесла она. – «Потом водой окатишь»?
– «Но держи меня, и не отпускай, я отец твоего дитяти»! – вскричал довольный Дадли.
