– У нее начались странности. Когда? Пару лет назад? Она стала одеваться кое-как и начала обвинять людей, что они крадут у нее вещи со стола на работе. Иногда с ней говорили совершенно нормально, а она отвечала грубостью. Может, это у нее в строении.
– В строении? – повторяет Джоан.
– Наследственное, – говорит Моррис, и они смеются.
– Я это и имела в виду, – продолжает Рут-Энн. – Ее мать много лет перед смертью пробыла в доме престарелых, через дорогу. Она была совершенно не в себе. И даже до того, как ее туда устроили, она, бывало, бродила по двору – ну чисто Хеллоуин. В общем, Матильду уволили из суда, назначили ей небольшую пенсию. И она просто ходит по городу. Иногда разговаривает с людьми – нормально, вежливо, – а иногда вообще не отвечает, ни слова. И совсем не следит за собой. А раньше она так хорошо выглядела.
Джоан напрасно так удивлена и растеряна. Люди меняются. Исчезают – и для этого даже не обязательно умирать. Но некоторые умирают. Вот Джон Брольер умер. Когда Джоан об этом узнала – несколько месяцев спустя, – у нее кольнуло сердце, но не так сильно, как однажды в гостях, когда какая-то женщина сказала: «А, да, Джон Брольер. Это ведь он вечно тащил женщин в койку, заманивая их посмотреть на какое-то природное чудо? Господи, какое это было позорище!»
– У нее собственный дом, – говорит Моррис. – Я ей его продал лет пять назад. И эта пенсия с работы. Если Матильда дотянет до шестидесяти пяти, то ее дело в шляпе.
Моррис копает землю рядом с надгробием; Джоан и Рут-Энн сажают луковицы. Земля холодная, но заморозков еще не было. Длинные полосы солнечного света падают между подстриженными кедрами и шелестящими тополями, еще в золотой листве, на пышную зеленую траву.
– Послушайте. – Джоан указывает на кроны тополей. – Они шелестят, как будто вода журчит.
– А я думал, они должны топать, – говорит Моррис. – Чтобы листья тополя да не топали?
Джоан и Рут-Энн хором стонут, и Джоан замечает:
– Я не знала, что ты до сих пор каламбуришь.
– Он никогда и не переставал, – говорит Рут-Энн.
Они моют руки под кладбищенским краном и читают надписи на могилах.
– Роз Матильда, – произносит Моррис.
Сначала Джоан думает, что он прочитал очередное имя; потом понимает, что он все еще думает о Матильде Баттлер.
– Помнишь, мама читала про нее стихи. «Роз Матильда».
– Рапунцель, – говорит Джоан. – Так мама ее прозвала. «Рапунцель, Рапунцель, проснись, спусти свои косыньки вниз».
– Да, я знаю, что она это цитировала. Но она и «Роз Матильда» тоже говорила. Это было начало стихотворения.
– Похоже на название крема для рук, – говорит Рут-Энн. – Разве это не крем для рук? Розовая эмульсия?
– «О, что за дивная краса», – уверенно говорит Моррис. – Так оно начиналось. «О, что за дивная краса».
– Ну конечно, я-то в стихах не разбираюсь, – говорит полезная Рут-Энн, не смутившись. И обращается к Джоан: – А вам это что-то напоминает?
У нее очень красивые глаза, думает Джоан. Карие, добрые и вместе с тем проницательные.
– Да, напоминает, – отвечает она. – Но я не помню, что там идет дальше.
Моррис в свое время немного обманул каждую из этих трех женщин. Джоан, Рут-Энн и Матильду. У Морриса нет привычки жульничать, он не настолько глуп, но время от времени срезает углы. Джоан он обманул очень давно, когда продал особняк. Она получила где-то на тысячу долларов меньше, чем ей причиталось. Моррис решил, что она это компенсирует, забрав оставшиеся вещи. Но она ничего не взяла. Позже, когда она развелась с мужем и могла рассчитывать только на себя, Моррис думал послать ей чек с объяснением, что произошла ошибка. Но она устроилась на работу и вроде бы не нуждалась. И вообще она ничего не понимает в деньгах и не смогла бы их вложить с пользой. И Моррис решил забыть об этом.
Рут-Энн он обманул более сложным образом. Он уговорил ее написать в документах, что она работает неполный день. Хотя на самом деле она работала полный день. В результате он мог не выплачивать ей определенные льготы и компенсации. Он бы вовсе не удивился, узнав, что она его раскусила и кое-где подправляет бумаги в свою пользу. Это в ее духе: ничего не говорить, никогда не спорить, но по-тихому взять свое. И пока она лишь компенсирует утраченное – а Моррис скоро заметит, если она станет брать больше, – он тоже ничего не будет ей говорить. Они оба считают, что если человек сам за собой не смотрит, то сам и виноват. И вообще, Моррис собирается в конце концов позаботиться о Рут-Энн.
Если бы Джоан узнала, как он поступил, то, наверно, тоже ничего не сказала бы. Самым интересным для нее будут не деньги. Ей не хватает какого-то инстинкта в этом плане. Ее заинтересовал бы вопрос: зачем? Она стала бы его так и сяк расковыривать, испытывая причудливое удовольствие. Этот штришок к портрету брата застрянет у нее в голове, как твердый кристалл – странный маленький предмет, преломляющий свет, кусочек инопланетного клада.
