– Я говорю, служил где? В оркестре? Пел на сцене в плащ-палатке и каске с картонным автоматом в руках?
– Да нет, – возмутился Раскупляев, и в зеркальце заднего вида Клим увидел его по-детски обиженное лицо.
– Что, выходит, ты после армии запел?
– Нет, и в части пел под гитару, – признался Раскупляев.
– Так где ты все-таки служил?
– В/ч пятьдесят три семьсот сорок девять.
– Круто, – произнес Бондарев, причем по его тону певец не понял, известен ему этот номер или слышит впервые. – Поподробнее, пожалуйста, – закладывая резкий вираж и объезжая огромный, как дом, валун, притащенный ледником, спросил Бондарев.
– Десантный батальон.
– Во, здорово как! Так ты, выходит, ярый десант?
– Да, – без тени смущения ответил Раскупляев.
– И стрелять умеешь?
– Приходилось.
– И с парашютом, может, прыгал?
– Двадцать семь прыжков, – без запинки, как на плацу перед командиром части, отчитался Раскупляев.
– А в звании каком на дембель ушел?
– Сержант я. Старший сержант, – уточнил Николай.
– То-то я смотрю, форму носить умеешь. Советскую, правда, но это неважно.
– Это имидж у меня такой.
– Имидж, говоришь? – сказал Бондарев и хмыкнул, пародируя своего любимого героя из «Белого солнца пустыни».
Мужчины переглянулись и рассмеялись. И этот смех их окончательно сблизил.
– Слушай, – сказал Бондарев, – доберемся до переезда, и я тебя там оставлю.
– Как это? – спросил Раскупляев, наморщив лоб и сдвинув к переносице густые темные брови.
– Да очень просто. У тебя своя жизнь, а у меня свои дела. У меня к этим мужикам свой счет.
– У меня тоже. Или ты думаешь, я не мужик?
– То, что ты мужик, я не сомневаюсь. Только вот права твоей жизнью рисковать мне никто не давал. Своей жизнью рискнуть могу, а твоей… Грех на душу брать не хочу.
– Я с тобой останусь, – очень серьезным тоном сказал Раскупляев. И не было в его голосе и тени наигранности и ложного драматизма – сказал, как отрезал.
Бондареву это понравилось.
– Ты, значит, стрелять умеешь?
– Умею.
– Из всех видов стрелкового оружия?
– Не из всех, конечно.
– Кем в батальоне был?
– Оператором ПТУРСа. Это знаешь что такое?
– Слышал, – скромно ответил Бондарев.
– Мы смертники, потому что танк сразу вспышку засекает и бьет по установке.
– Я смотрю, ты жив-здоров остался?
– Мы же не воевали, а на стрельбах только.
– Ладно, хорошо. Теперь поподробнее о том, что ты слышал.
Николай сбивчиво, но вполне связно принялся пересказывать то, что слышал от «омеговцев», когда сидел связанный в салоне пневмовездехода. Лицо Клима поначалу оставалось непроницаемым, а вот когда разговор зашел о поезде, Бондарев даже побледнел, пальцы крепче вцепились в баранку.
– А куда они рвануть собираются на этом поезде? Кстати, поезд, насколько мне известно, будет под надежной охраной. Время нынче лихое, так что наши друзья могут очень даже нарваться, – не слишком уверенно сказал Бондарев.
– Хорошо бы было, – поддержал его Раскупляев.
– Но надеяться на это не стоит, – закончил свою фразу Клим. – Эти парни знают, чего хотят, и слишком много умеют делать. Их двадцать лет дрессировали. Специалисты, которые их учили, люди не глупые, свое дело знают туго.
– Да, – сказал Раскупляев и стал вглядываться в темные пятна перелесков на белом пейзаже.
– Глянь по карте, там лесок быть должен. И если я не ошибаюсь, это именно вон тот лесок, – Бондарев кивнул на медленно приближающийся, похожий на торчащий, нарисованный черной тушью на белом листе лесок.
Бывший десантник стал разглядывать карту.
– Да, есть лес немного севернее переезда.
– Вот это он и будет. Значит, за ним переезд увидим.
Минут через пятнадцать пневмовездеход уже огибал лесок. Певец тоже припал к стеклу.
– Кажись, там тихо. Вон, даже дым из трубы идет.
Клим хмыкнул:
– Из трубы, приятель, такой дым никогда не валит.
– Тогда что же это?
– Точно сказать не могу, но, кажется мне, что-то горит на переезде. По-моему, мы опоздали, поезд уже уходит. Вот он! – и Клим показал на ползущий к горизонту состав.
На переезде стоял трейлер с распахнутыми дверями, брошенный пневмовездеход и трупы – молодые солдатики, безжалостно убитые «омеговцами» при захвате поезда.
– Вот это и охрана!
Пневмовездеход Бондарева ехал медленно, лицо Клима было серым, под скулами ходили желваки, челюсти были сжаты.
– Молодые пацаны. А ты говорил…
– Я же не знал… – заикаясь, злясь на себя, на диверсантов, произнес Николай Раскупляев.
– Так что подумай, может, ты здесь останешься? Зачем тебе все это?
– Я что, по-твоему, не русский какой-то? Они же звери, солдат убили. Если мы их не остановим…
– Ладно, не надо. Едем за ними.
Мотор взревел. Пневмовездеход заехал на рельсы и, подскакивая на шпалах, мчался вдогонку за поездом. Клим молчал и смотрел в одну точку – на два красных огонька, едва различимых.
– Ну, быстрее же ты, быстрее! – просил бывший десантник.
– Не могу быстрее, развалимся. Не чувствуешь, что ли? И так на честном слове едем.
Раскупляев схватил автомат. Клим хотел прикрикнуть, но потом подумал: «Бывший десантник, солдат как-никак, с оружием ему, наверное, спокойнее. Пусть держит. Иногда холодок оружия может остудить горячую голову лучше, чем ведро воды».
