Гарик внимательно слушает нас, затем удивленно поднимает густые брови, сросшиеся на переносице и открывает рот, явно желая задать вопрос.
И в этот момент Вера радостно кричит:
– А вот он, засранец! – и тут же тянет с досадой, – вот че-е-ерт… Мира, ты только спокойней, поняла?
Но ее предупреждение запаздывает, потому что я смотрю в ту же сторону, что и она… И ощущаю, как сердце к горлу подлетает.
И, конечно, я рада, что с моим Димкой все в порядке, вон, прорезает толпу, словно ледокол, прорубающий путь для более серьезного корабля, улыбается, довольный мой мальчик, красивый такой.
А вот корабль, который следует за ним, не улыбается. Топает, возвышаясь на полголовы над Димкой, и взгляд тяжелый-тяжелый. И злой.
– Вот ведь… – шипит Вера, не обращая никакого внимания на удивленные вопросы все-таки вернувшего челюсть на место Гарика, – крестничек… Ох, и получит по жопе… Ремнем…
– Замолчи, а? – сквозь зубы цежу я, – только попробуй ляпнуть.
– Да вся терапия насмарку же! – горестно взревывает Вера.
– Вэрочка… – не вовремя вмешивается Гарик, и подруга поворачивается к нему, чтоб окончательно скинуть уже этот балласт, но не успевает.
Димка подходит к нам, улыбается, обнимает меня.
– Мамкин! – я с облегчением и радостью утопаю в его объятиях, вдыхаю родной аромат, все грани, все изменения которого я помню, кажется, до самого последнего оттенка. От сладко пахнущей молоком младенческой макушки до смеси запахов чистой кожи, свежего парфюма, чуть-чуть табака… Опять курил, засранец такой!
На глаза слезы наворачиваются. – Ну, мамкин… – растерянно басит Димка, слыша мои всхлипы, – ты чего? Три дня не виделись же… Мам Вер, привет! А это кто еще?
Он смотрит на замершего с растерянной улыбкой Гарика, сурово хмурится. Ревность, как она есть. Димасик не только меня ко всем ревнует, но и на ухажеров своей крестной смотрит крайне неодобрительно, постоянно проверяет их на прочность, показывает, что нашей с Верой жизни может быть только один мужчина – он. Обычно это умиляет. Иногда бесит.
Сейчас Вера лишь поднимает бровь, давая понять Димке, что тут кое-кто зарвался и сейчас схлопочет.
– Привет, крестничек, – скалится Вера, – а чего задержался? Или без посторонней помощи теперь маму с крестной не встретить? Силенок маловато?
Она выразительно переводит взгляд на стоящего чуть позади Матвея. Я тоже смотрю на него и тут же гневно сжимаю губы, торопливо отворачиваясь. Гад какой, так пялится на меня, вообще же не скрываясь! Палит перед Димкой! Скотина!
– Да ты че, мам Вер, – возмущенно отвечает Димка, – просто так получилось… Это Матвей, ты помнишь его? Мамкин, помнишь?
– Помню, – скрипит Вера, испепеляя Матвея взглядом.
Правда, тот в пепел превращаться не спешит, усмехается нахально, и эта ленивая наглая усмешка одновременно заводит и бесит.
Он вообще такой…
Заводит и бесит.
Как таким можно быть?
Разве это правильная реакция на друга сына?
Раньше бы об этом подумать, Мира… До того, как другие реакции проявились на этого гада. И все сплошь неправильные.
– Мамкин, как отдохнули-то? – Димасик заводит машину, выруливает со стоянки аэропорта, – не особо загорели…
Я не отвечаю, смотрю строго в окно, только в окно, игнорируя не столько вопрос сына, сколько пассажира с переднего сиденья.
Пассажир этот, спокойно и до бешенства невозмутимо глядящий перед собой, даже не пытается повернуться и вообще ведет себя так, словно ему наплевать на меня!
И на то, что я тут от злости едва не лопаюсь!
Невозможно! Он просто невозможен! Мало того, что приперся сюда, упал Димасику на хвост, так еще и ведет себя, как будто не происходит ничего особенного!
Как будто не происходило этого ничего особенного буквально четыре дня назад!
Хотя, для него, возможно, и в самом деле ничего особенного и не происходит… И не произошло. Это меня колбасит до такой степени, что дышать больно, а ему по барабану!
Между тем, Димасик, так и не сумев до меня достучаться, принимается терроризировать более слабое звено.
– Мам Вер, как там турки? Заценили тебя?
– Вот мало тебя пороли в детстве, засранец, – смеется Верка, – таткие вопросы взрослым тетям задавать… – Тут она косится на меня и неожиданно добавляет, – но, отвечая на твой вопрос… Кавалеров хватило. Твоя мама осталась довольна.
Я давлюсь воздухом от неожиданности, злобно кошусь на Верку, внезапно сделавшуюся слишком разговорчивой, и буквально физически ощущаю, как напрягаются и каменеют широкие плечи Матвея.
Он не поворачивается и вообще никак не показывает, что слова Димасика его заинтересовали, но ощущение тягостного, жесткого давления… ошеломляет.
Причем, замечаю это, кажется, только я, и, возможно, Верка – провокаторша бессовестная. Потому что Димасик смеется и подначивает:
– Ого! Мам Вер, шутишь? – и, так как и Верка, и я молчим, серьезнеет и добавляет после паузы, неожиданно жестко, – или нет?
Ловлю в зеркале заднего вида на себе пристальный изучающий взгляд сына:
– Мам?
Черт… Вот тут как раз молчать нельзя. Димасик, как и многие мужики, способен мгновенно настроить такие конструкции в башке, что потом замучаешься их разрушать.
