— …допустим, и он бы сказал: «Бернар, я собираюсь уничтожить человечество. Люди охотятся друг на друга, постоянно воюют, разрушают планету. Назови хоть одно качество людей, за которое я мог бы их пощадить».
— Воображение. Если его нет, то ты продолжаешь делать то, что делал твой отец, и не задаешь вопросов.
— Может, твой отец шил ботинки, а ты смастерил «калашникова».
— Воображение в смысле созидания.
— Воображение, а не кротость?
— А что такое кротость?
— Ну, «Блаженны кроткие…»
— Кротость не поможет нам в подъеме по спирали. А для человека с воображением естественно уважать все вокруг, — говорит Вербер, сам не подозревая, какую кротость он все это время проявлял в разговоре со мной.
— Вы верите в то, что однажды человечество может быть уничтожено?
— Опасность есть. История человечества как дерево. — Он растопыривает пальцы. — У дерева много ветвей: это пути. Какие-то верные, какие-то нет. Но мы — хорошее поколение. Мы будем выбирать верные пути. Подождите…
Вербер вскакивает, выбегает и быстро возвращается в бархатном пиджаке с широкими плечами, из которого беспомощно торчит его лысая голова. Пиджак еще больше увеличивает его сходство с муравьем.
— Представим, что вы муравей, — говорю я, и Вербер кротко кивает. — Кто вы: рабочий, солдат, самец?
— Мое тело — тело рабочего. Но дух мой связан с единым мозгом других.
— А самцом вы быть не хотите?
— Он живет всего несколько дней, до брачного полета.
— Но полет прекрасен! А рабочий живет дольше, но никогда не летает.
— В этом полете нет сознания. Немного удовольствия во время секса, и ты умираешь. Один раз — для меня это слишком мало.
— Тогда будьте солдатом.
— Это неинтересно. Солдат как лейкоцит. Нет воображения, одна автоматика. А быть человеком — это фантастика. Ты можешь делать все — писать книгу, например. Она останется после меня.
— А дети?
— Они когда-нибудь умрут.
— Но и у них будут дети.
— Это не одно и то же. Книгу прочтут через тысячу лет, там сохранится моя энергия. А дети у меня могут быть глупыми. Дети смертны, хорошие книги — нет. Для меня важно как можно дольше протянуться во времени и расстоянии.
Мы встаем из-за стола, и на его стеклянной поверхности остается множество отпечатков пальцев. Они похожи на дорожки, проложенные муравьями. Когда-то в квартире Вербера был муравейник. Потом это стало неудобно, и он сменил его на кошку.
Вербер говорит кошке «мяу», и она трусит за ним на кухню. Он скользит по гладкому полу коридора. На его бархатном пиджаке отсвет сумасшедшего алмаза. Конечно, я его не вижу. Но разве я не могу его вообразить?
— Алина, какое расстояние должно сохраняться между вами и собеседником, чтобы вам было комфортно?
— Вот как сейчас — отлично.
— Целый метр? Это даже больше, чем у европейцев.
— Мне не всегда комфортно с другими людьми. Не знаю, как это объяснить. Я чувствую энергетику. Бывает — выхожу после общения выжатая как лимон. Или даже просто рядом стоишь — а чувствуешь себя как-то неуютно. Но все же я всегда открыта для общения.
— А я-то как раз думала, что вы закрыты для общения — в прессе вас называют «элитной спортсменкой».
— Но это же не я сама себя так назвала. А общения мне всегда не хватает! Бывает иногда плохое настроение, а поговоришь с человеком — и сразу на душе лучше становится. Когда я была в спорте, да даже когда маленькой была, всегда просила, чтобы собрались все-все родственники, и только тогда выходила и выступала перед ними — я уже тогда занималась художественной гимнастикой. Я очень люблю общаться, разговаривать: всякие мысли правильные приходят…
— Вы человек какого цвета?
— Даже не знаю — светлого, наверное. Светло-голубого.
— Мы все привыкли воспринимать Алину Кабаеву как спортсменку, олимпийскую чемпионку. И вдруг вы становитесь политиком. Не слишком резкий переход?
