– А сколько должна стоить?
– Здесь – почти ничего, видишь, он продать не может, потому и предлагает… – тихо объяснял Слава. – А в России – тысячу рублей, если знать, кому предложить…
– Сколько?
– Тысячу…
– Шутишь… Почти три тысячи марок…
– Ни в малой степени… – он отрицательно покачал головой, – Ещё и в ножки поклонятся, если знать кому…
– Ты знаешь?
– Пока нет… – честно признался наш герой. – Но если был бы в Москве – узнал бы…
– Ну и съезди тогда…
– Не могу…
– Почему это? Документ уже готов, надо только забрать…
– Меня там полиция ищет…
Песя, которая до этого с почтением глядела на книгу, теперь с почтением посмотрела на Прохорова.
– Вот ты, значит, из какого будущего… – она покачала головой, даже несколько радостно. – Украл чего?
Наверное, все-таки все эти дни маялась – кто такой её постоялец. А теперь все объяснилось и стало у неё на душе спокойно.
А Слава не ответил.
Ну как ей объяснить?
– Что делать-то будем? – спросила она, признав за Славой право не отвечать на такие вопросы. – Вон хозяин на нас уже недовольно посматривает…
– Скажи ему, чтобы оставил её на пару дней, – предложил наш герой. – И поехали домой…
– Он согласен… – резюмировала старуха итоги своих переговоров с немцем. – Два дня книга тебя ждет… И что мы будем делать эти два дня? – спросила она, поднимаясь по лестнице.
– Думать будем… – ответил Слава.
Следующий день, среди обычных бытовых занятий…
Каких?
Помог Песе убрать в квартире, сходил за паспортом, получил, оставил себе всё-таки русский, а немецкий на имя Гельмута Коля засунул всё туда же в щель дивана, почистил под руководством старухи свой первый и уже ненужный костюм в этом мире, сложил, убрал в шкаф, вдруг пригодится…
Так вот среди этих самых бытовых занятий Прохоров всё время маялся одним вопросом.
Нет, не что делать с «Требником», как вы могли бы подумать, а почему он сразу не отказался от идеи обмена?
Не в том дело, что поиграть с хорошей книгой всегда приятно, никаких игр с Петром Могилой не просматривалось: нужен был понимающий русский, желательно старообрядец, да ещё и не бедный. А все русские знакомства у Славы ограничивались Песей, да четвертушкой русской крови у лысоватого владельца ресторана «Клаузевиц чего-то». Так что игры и удовольствия от хорошей книги пришлось отвергнуть сразу не до игр ему было…
Но это значило, что раз наш герой от обмена не отказался категорически, а ушёл думать, то жила у него внутри какая-то идея или тень идеи, за которую он зацепился. Оставалось только её выловить и реализовать…
То, что немец не пойдёт дальше, ну ещё на полтинник, ну будет четыреста, а это ничего не меняет, было ясно, как Божий день. И в этой ситуации продать Веспуччи для Славы означало просто бессовестно его проесть, позволяя себе на одно пирожное в день больше или что-то вроде того. Потому что, как объяснила опрошенная с пристрастием мадам Шнор, детективные агентства уже есть, и есть одно прямо на соседней улице. Только плати – всё найдут…
Но идти с его жалкими грошами туда глупо, потому что, как помнил Слава, только поездка в Москву станет при маломальском приличном поезде в полторы сотни марок. А кто сказал, что эти сыщики ездят третьим классом или на самых дешёвых поездах? А питание? А проживание? А сама работа по поиску Надежды?
Значит, продавать Веспуччи за четыреста смысла не имело никакого, раз он не мог оплатить поиски своей женщины. Тогда надо было оставить книгу в покое, забыть про свою неземную любовь, терпеливо дождаться Володиных переводов, а уж потом заниматься поисками Нади. И отдельно продажей Веспуччи, с Володиной помощью и за настоящие деньги.
«Тогда почему я не отказался от обмена сразу?» – всё время спрашивал себя наш герой.
Что-то было, какая-то тень мысли мелькала в его голове, оправдывающая этот не отказ, и вот её-то он и пытался поймать весь день.
Точнее полдня, потому что к обеду он уже чётко осознавал, что знает, кому и как продать (или хотя бы попытаться продать) книгу, только вспомнить не может. Жила внутри какая-то информация, которая делала тот «не отказ» осмысленным, только что это было?
Полдня он проходил, как сомнамбула, ковыряясь в собственной памяти. Пытался сделать старый трюк, а именно прошёл все свои с Песей маршруты за последние дни, постоял там, где они стояли, посидел там, где они сидели, посмотрел на то, на что смотрели тогда, ну, что вспомнилось, конечно, из объектов внимания…
И ничего не помогло – ничего не всплыло в памяти…
В обед несчастный Прохоров сидел за столом, жевал какую-то кашу, тупо смотрел в стену и никак не мог себе простить эту свою тупость.
А Песя, которая все утро пыталась вывести жильца из состояния ступора, но так и не преуспела, сидела напротив и от нечего делать просматривала купленные нашим героем несколько дней назад русские газеты.
– Слава, – периодически вопрошала она, видимо, избрав другую тактику отвлечения постояльца от явно нехороших мыслей, – ты мне можешь сказать, что такое индульгенция?
– Отстань… – отмахивался от неё Прохоров.
Но потом на настойчивые расспросы всё-таки объяснял, ничуть не выбираясь из своей меланхолии.
