Другая любовь полностью

Культура возникает как результат репрессии первичных инстинктов. Сказать понятнее и сильнее: она возникает тогда, когда существует цензура. Цензура, взятая уже не только в узком смысле институций литературного контроля, но как набор обязательных норм, правил игры, принятых в данной цивилизации <...> Нормативность угнетает, репрессирует. Богатство человеческих переживаний не может уложиться и выразиться в этих жестких и узких рамках, и оно ищет обходных путей, сублимируется. Так и создается высокая Культура. Она не может быть непосредственным криком души - как бы ни была высока ваша душа. Она, собственно, и не может быть красива вне этих узких рамок. Душе нужны узкие врата, чтобы сказаться. Она должна пролезать в игольное ушко, чтобы создать нечто высокое, "создать прекрасное из тяжести недоброй".

А сам по себе гомосексуализм - как и все наши страсти - это не более чем "тяжесть недобрая". Большей культуротворческой энергией он обладал именно потому, что - в отличие от прямого (как говорят в Америке) секса - не институционализировался (по крайней мере в нашей иудео-христианской культуре)".

"Тяжесть недобрая"? Как всякая страсть? Но тогда и любовь вообще - "тяжесть недобрая". И порою это так. Тяжесть, наверное, не в самой гомосексуальности, а в атмосфере вокруг нее. Что же касается большей способности гомосексуалов к культурному творчеству, то и причины этого и сам факт еще под вопросом.

А дальше у Парамонова о ситуации в России: "Становится свободнее, но - не интереснее. Тут в том-то и дело: свобода отнюдь не всегда ведет к разнообразию и богатству красок. Отпадает необходимость во многих, вчера еще обязательных сублимациях. Но Бердяев, которому не нужно сублимировать свой гомосексуализм, никогда не напишет книгу "Смысл творчества", не претворит в философию свои элементарные инстинкты" (Парамонов 1994).

Разумеется, Борис Парамонов полностью одобряет отмену 121!й статьи и отнюдь не призывает к восстановлению политической и литературной цензуры. Он только не приветствует вседозволенность и чувство полной и абсолютной свободы. Он за некоторую самодисциплину, и даже не только само-. За моральный контроль общественного мнения над личностью. Когда наступает абсолютная политическая свобода, то воцаряется анархия, ведущая к большому кровопролитию. Когда декларируется абсолютная свобода творчества, приходят к господству пошлость и безвкусица, потому что крикливости легче пробиться, пестрота заметнее. Когда вводится абсолютная свобода любви - вплоть до анонимного секса и постоянной смены партнеров, секс обесценивается, а любовь отмирает.

Трехтомная история сексуальности Мишеля Фуко оказала огромное влияние на исследования в этой области, способствовав популярности "конструктивистских" концепций. Моя книга не "конструктивистская". В ней на первом плане не общество, конструирующее матрицы для сексуальных типов, а личность, выбирающая для себя сексуальное поведение в соответствии со своей природой, биографией и средой. Личность не является безвольной и безответственной отливкой сконструированной обществом матрицы. В сложной игре разнообразных факторов, с которыми личность вынуждена считаться, возникают разные варианты, и свою сексуальную ориентацию можно проявлять по-разному - войти в гомосексуальную субкультуру или создать гомосексуальную семью, жить в промискуитете или в прочной любовной связи, эпатировать общество открытыми проявлениями своей сексуальности или предпочитать интимность, жить преимущественно сексуальными интересами или гармонично сочетать их с другими. У личности есть выбор, и этот выбор она делает на основе собственной воли, богатства духа и моральной ответственности.