Если кульминация не получалась, де Кюзиа должен был принести в комнату две заранее подготовленных клетки с крысами, не кормленными три дня. Клетки ставились на кровать Пруста вплотную дверцами одна к другой и дверцы открывались. Крысы ожесточенно, с визгом, набрасывались друг на друга, пуская в ход клыки, и это зрелище возбуждало Пруста (Bonnet 1985: 80). Андре Жид записал в своем дневнике: "Во время памятной ночной беседы (у нас их было так мало, что я помню каждую) Пруст объяснил мне, что для получения оргазма ему необходимо привлекать наиболее несопоставимые ощущения и эмоции".
Так от увлечений молодыми людьми, которые были ему ровней, и от платонической любви к вышестоящим он перешел к любовникам из простонародья, а от тех - к платной любви, к отребью. В его эпопее публичный дом Жюпьена, которому помогал де Шарлю, во многом списан с "Отеля Мариньи".
Юные секретари и протеже продолжали и дальше жить в доме Пруста. В мае 1919 г., пригласив к обеду своего старого приятеля Рейнальдо с одним другом, Пруст добавил: "Будете только вы двое, за исключением юноши, которого я взял две месяца назад, но он вам не наскучит, потому что ничего не говорит". От юноши и не требовалось - разговаривать. Его роль была в другом, и оба приятеля Пруста это хорошо понимали.
После войны, испытывая страдания от усилившейся болезни и депрессию, Пруст написал "Содом и Гоморру". Закончив их, он говорил, что не любит эти романы, что они ему не удались. Именно тогда он имел встречи с Андре Жидом и, вероятно, почувствовал разницу в подходе к раскрытию гомосексуальности в литературе. Как человек тонкий и впечатлительный он не мог не уловить отношения Жида к его маскировке и раздвоению, к его боязни компрометации, к его компромиссам с предрассудками общества. Сознание его оставалось расколотым: для литературы он сохранял негативное отношение к гомосексуальности, в жизни гомосексуальная любовь была его счастьем. Да и в литературе во многом - его вдохновением.
17 ноября 1922 г. Пруст почувствовал, что умирает. Позвав Селесту, он продиктовал ей добавку к роману, в которой улучшил описание смерти старого писателя Бергота. Подытоживая эту жизнь, Пруст заметил: "Он оправдывал себя в своих собственных глазах тем, что ему никогда так хорошо не работается, как в атмосфере влюбленности". Пруст явно ассоциировал Бергота с собой. Но, конечно, верный своему принципу, приписывал Берготу траты на девочек, а не на собственный пол. Бергот перед смертью оправдывал эти траты таким рассуждением: "связанные с ними удовольствия и разочарования дают мне возможность написать книгу, за которую я получу деньги". Пруст по этому поводу сформулировал афоризм: "ему нравилось превращать золото в ласки и ласки в золото". Он добавил ряд психологических наблюдений над процессом умирания. И умер, едва перевалив за пятьдесят. Последние слова улучшенного эпизода были:
(Пруст 19936: 161-165)
Разложенные на витринах книги, уподобленные ангелам, были "Содом и Гоморра". Ангельскую функцию в них, как мы помним, писатель числил за собой. Ангел отлетел, но многим было уже ясно, что под маской ангела скрывался грешный и страдающий человек, житель Содома, одаренный в юности ангельской красотой, а в старости - ангельским голосом.
С Прустом ушел в могилу век декаданса и раздвоения, век довоенных иллюзий и компромиссов. Андре Жид, хотя и был на два года старше Пруста, но жил гораздо дольше, пережив Вторую мировую войну, и по сути был представителем следующего поколения. Пруст лишь разделял искусство (включая художественную литературу) и мораль, Жид восставал против господствующей морали. Пруст заявлял: "не менее пагубно, чем поощрение сионистского движения, намерение создать движение содомистское, заново отстроить Содом" (Пруст 1993а: 42). Сионистское движение победило - во враждебном окружении создано государство Израиль, находящееся в постоянном противостоянии с арабами. Побеждает и "содомистское" движение - движение за права сексуальных меньшинств. Во всех ведущих странах мира отменены законы против гомосексуального поведения. Но отстроен ли Содом, и нужно ли это? Неизбежна ли война с окружающим населением? Не была ли какая-то правда в страдальческих и скрытных исканиях Пруста, в его жажде мира и компромисса?
