Конечно, про себя я удивлялась, но хорошие манеры накладывают свои ограничения: я бы никогда не посмела спросить. И теперь я сморгнула и затаила дыхание: только бы не спугнуть фокусника, посулившего объяснить мне самый волшебный свой трюк.
– Понимаешь, за все платит мой отец.
Я кивнула.
– Моя семья… мы довольно богаты. Не чересчур, не в дурном вкусе – но отец хотел позаботиться обо мне и устроил меня здесь.
Я молча кивала, надеясь на продолжение.
– Дело в том… – чуть жеманясь, начала Одалия и замялась. Я догадалась: сейчас меня о чем-то попросят. – Дело в том… я не уверена, что другие в участке поймут. Но ты – ты такая умница, Роуз, у тебя
С этими словами она дружески взяла другую мою руку и обе слегка потрясла, а я почувствовала – уже не в первый раз, – как, покалывая, по щекам разливается тепло. В отличие от Одалии я не была так уж уверена, что одобрю эту компанию, скорее всего, каких-то бродяг, выдающих себя за интеллектуалов, – но самой Одалией я была очарована и уже не сопротивлялась. Снова этот легкий смешок, потом она кашлянула и вновь внимательно уставилась на меня.
– Но что касается отеля – я бы предпочла никому не рассказывать, где живу. И
Вероятно, уже тогда в голове у меня должен был прозвенеть тревожный звонок, и не один. Но весь этот эпизод лишь пробудил мое неутолимое любопытство. Помнится, рассуждала я в ту пору примерно так: наверное, Одалия ощущает, как слухи кружат над ней, словно рой мух над вазой с фруктами.
Так я и выиграла первый приз в лотерее – дружбу с Одалией. С той роковой грозовой ночи мы постоянно ходили обедать вместе. Айрис и Мари угрюмо смотрели нам вслед, когда в полдень мы накидывали пальто, смеясь, распахивали дверь и спускались по ступенькам. Вернее, мне представлялось, что так они смотрят, потому что я быстро убедилась: всякий, кого Одалия лишает своего внимания, знобко ежится, словно черная туча заслонила от него солнце. Я сочла, что Одалия обнаружила наконец, какая ледяная зануда эта Айрис, а отношения с Мари пресекла, поскольку Мари не умела хранить тайну и, значит, в задушевные подруги не годилась. Теперь, решила я, Одалия всецело принадлежит мне.
Она выполнила свое обещание и познакомила меня с «кофейной компанией». Однажды вечером после работы Одалия повела меня в прокуренное кафе поблизости от Вашингтон-сквер. Не пойму, чего она хотела, разве что измерить мои глубины, и в таком случае мои отмели наверняка ее разочаровали. По правде сказать, не по вкусу мне весь этот новомодный мусор, что ныне сходит за искусство, и я не раз убеждалась в том, что люди, призывающие «мыслить шире», норовят навязать мне чрезвычайно узкий – оскорбительный для здравого смысла – путь к этой самой широте мышления. Лично я убеждена, что от великих, освященных временем традиций искусства богема отступается лишь потому, что следовать им ей недостает таланта и дисциплины.
В тот вечер, когда Одалия позвала меня с собой, ее «богемцы» взахлеб читали и обсуждали поэму, опубликованную годом или двумя ранее в жалкого вида журнальчике под названием «Циферблат»[11] и, видимо, изрядно нашумевшую. Если не ошибаюсь, поэта звали Элиот-и-так-далее, а сама поэма – сплошная чушь, вопли больного безумца. Но они все с изумительным аппетитом заглатывали каждую строчку. Женщина, сидевшая по левую руку от меня, обернулась ко мне и вскричала:
– С этими стихами поэзия никогда уже не будет прежней, вы согласны?
Я вгляделась в ее лицо, надеясь обнаружить хоть какой-то намек на иронию, – нет, все совершенно всерьез. Ясные карие глаза и белые щеки горели ярче рекламы на Таймс-сквер.
– Да, – ответила я. – Великому зданию поэзии понадобится немало времени, дабы восстановиться после удара здоровенной шар-бабой, которой этот господин столь беспощадно его сотряс.
Я отнюдь не предполагала сделать Элиоту комплимент, но моя собеседница захихикала и одарила меня такой счастливой улыбкой, словно я выразила глубочайшее восхищение ее кумиром. В оторопи я молча уставилась на нее – она подмигнула и перегнулась через стол, а сидевший напротив мужчина чиркнул спичкой и дал ей прикурить.
