Его рука потянулась к ее голой коленке. За чересчур глубоким вырезом трепетали нежные бархатистые груди. Спазм внезапного желания пробежал по его телу. Но вызван он был не столько вожделением, сколько захлестнувшей волной любви к жене, которая только что родила ему третьего ребенка и пребывает в глубоком душевном смятении.
– Я послушала тебя, когда ты уговаривал меня оставить его. «Эмбрион – тоже живое существо, оно все чувствует и понимает, бла-бла-бла!..» Ни хрена он не понимает! Ни тогда не понимал, ни сейчас. Хватит уже культивировать во мне чувство вины, слышишь?
Она снова скривилась от боли и схватилась за поясницу.
– Ложись, я помассирую.
Надя недоверчиво посмотрела на него.
– Обещаю молчать.
Она легла на бок спиной к нему. Сейчас ей было легче уступить, чем продолжить сопротивляться.
Он приподнял больничную рубашку, в нескольких местах заляпанную засохшей кровью, и принялся массировать спину, как учили на курсах для будущих родителей, которые они посещали еще перед рождением первого ребенка.
Надя ждала, когда всепоглощающая злость отпустит ее. Может быть, это случится, когда непрошеные фотографы перестанут щелкать своими объективами и она выйдет из празднично украшенной выписной. Может быть, когда Дэн заберет у нее ребенка (она все еще не решалась называть его по имени), уложит его в автокресло, и она спокойно сядет на переднее сиденье и будет смотреть в окно (только бы муж не пытался с ней заговорить!). Может быть, когда она пересечет порог родной квартиры и старшие дети с любопытством начнут разглядывать диковинного гномика, который каким-то образом еще три дня назад помещался у мамы в животе. Что же такого должно произойти, чтобы она перестала ненавидеть весь мир, слишком рано и быстро обременивший ее непосильными заботами, и всех близких, так безжалостно требующих внимание к себе?
Прошла неделя. Потом еще неделя. Долгожданное облегчение не наступало.
Напротив, ситуация усугубилась, и совершенно неожиданным образом.
Надя уже забыла про свои подростковые дела, про непреодолимое желание причинять себе боль. Она не очень-то с ним боролась тогда: резала себе руки выше локтя, прижигала иголками внутреннюю часть бедра. Папа этого не замечал. Сейчас, глядя на любой острый предмет, ей хотелось провести им по руке. Но рядом постоянно кто-нибудь находился, так что сделать это незаметно не представлялось возможным. К тому же в квартире было жарко, и Надя понимала, что даже если уличит время для пореза, она не сможет его скрыть, ведь для этого придется носить закрытую одежду, а она ходила исключительно в легких шортах и майке. Чтобы как-то подавить жажду боли, она пообещала себе, что реализует задуманное, когда бабье лето пойдет на убыль. Только эти мысли и помогали ей держаться на плаву.
Перманентное ощущение, что она – это вовсе не она и проживает вовсе не свою, а чью-то чужую жизнь, многократно усилилось. А тяжелее всего было переживать моменты кормления маленького сына грудью: гормоны устраивали такой дикий шабаш, что ее посещали мысли не просто о порезе, а о суициде. Порой ей приходилось буквально вжиматься в диван, чтобы удержаться от желания немедленно сделать что-нибудь с собой или с ребенком. Впрочем, по окончании процесса эти мысли и желания удалялись в зал ожидания до следующего подходящего случая.
Останавливал здравый смысл. Копаясь в себе в поисках истоков желания расстаться с жизнью, Надя невольно вспоминала слова мачехи, которая как бы ненароком однажды сказала отцу, призывая его снизить давление на дочь: «Суицид – это в том числе утверждение прав на свою жизнь. Как бы ни складывались обстоятельства, человеку важно понимать, что его жизнь принадлежит только ему и он имеет на нее право в обе стороны – и чтобы умереть, и чтобы жить».
У подростка и матери – особенно многодетной матери – много общего. Им кажется, что они не принадлежат себе. Первыми управляют родители, учителя и наделенные лидерскими качествами сверстники, вторыми – собственные дети. В свое время Надю спасло то, что она выстроила стену от отца и вошла во взрослую жизнь, поборов всяческое давление. Но возможно ли так же отгородиться от собственных детей, возможно ли проявить волю и не отдавать им слишком много себя? Наде казалось, что нет. И в этом заключалась вся ее безысходность.
Надя с жадностью ловила моменты, когда ей не приходилось сдерживать слезы. Таких моментов становилось все меньше. Ей хотелось не просто плакать, но и кричать. Боль, застрявшая комом в горле, стала ее постоянным спутником. Она сравнивала ее с непрекращающимся пиком ПМС и с любопытством прикидывала, многие ли молодые матери на ее месте справляются с этим состоянием, ежедневно подавляя желание покончить с ним раз и навсегда.
Она прекрасно осознавала, что проблемы, мучающие ее, кроются не столько в ее положении, сколько в голове. Она понимала, что истощена психически, быть может, больна, и что чем меньше случалось просветлений, когда ей не хотелось плакать, кричать или умереть, тем больше усугублялся ее душевный недуг.
