Прихватив с собой марихуану и пиво (Белл взяла и одеяло), они на цыпочках, как дети, вышли из квартиры и поднялись по лестнице на крышу. И сразу их окутала тишина, казалось, они остались одни на целом свете. Белл расстелила одеяло, но места на нем всем не хватило – сели только она и Лоренцо. Вивальдо сделал еще одну длинную затяжку и примостился на четвереньках у края крыши, обхватив колени руками.
– Умоляю, старик, отойди, – прошептал Лоренцо, – у меня сердце заходится – ты же вот-вот свалишься.
Вивальдо, усмехнувшись, отодвинулся от края и растянулся на животе рядом с Лоренцо.
– Ты прости. Так уж я устроен. Сам могу стоять на краю сколько угодно, но вот видеть – увольте!
Белл взяла Вивальдо за руку. Он взглянул на ее бледное худое личико, обрамленное темными волосами. Она улыбалась и показалась ему теперь гораздо красивее, чем в баре.
– Ты мне нравишься, – сказала она. – Ты парень что надо. Лоренцо всегда мне это говорил, но я не верила. – У нее усилился акцент, казалось, с ним говорила простодушная и невинная деревенская девушка, если такие еще попадаются в сельских местечках. Конечно попадаются, решил он, пусть они бывают такими только краткий миг своей жизни.
– Спасибо, чего там, – сказал он. Лоренцо, на лице которого играли, сменяясь, свет небесный и свет земной, с улыбкой взглянул на него. Вивальдо, отняв руку у Белл, потрепал Лоренцо по щеке. – Я тоже люблю вас обоих.
– Как дела, старик? – донесся откуда-то издалека голос Гарольда.
– Лучше не бывает. – Вивальдо действительно чувствовал себя великолепно, хотя и очень необычно: он остро ощущал каждую клеточку своего тела, длину конечностей, легкий шелест ветерка, треплющего его волосы. Лоренцо и Белл казались ему двумя парящими херувимами, а Гарольд – князем тьмы, трудолюбивым, неустанным хранителем «травки». Сидя в тени трубы, Гарольд крутил еще одну сигарету. Вивальдо рассмеялся.
– Старик, ты и впрямь любишь это занятие.
– Я просто люблю видеть людей счастливыми, – сказал Гарольд и неожиданно широко улыбнулся. Гарольд тоже изменился, он был моложе и мягче того человека, с которым Вивальдо пил в баре, а где-то в глубине – много печальнее, и Вивальдо пожалел, что так опрометчиво и зло судил его. Что происходит с людьми? Почему они так мучительно страдают? В то же время он понимал, что они с Гарольдом никогда не станут друзьями, более того, то, что происходит сейчас, предел их возможной человеческой близости.
Гарольд зажег сигарету и передал ее Вивальдо.
– Затянись, старик, – ласково произнес он, с улыбкой глядя на него.
Вивальдо затянулся, остальные с любопытством следили за ним. Какое-то коллективное воспитание, словно он был ребенком, которого приучали к горшку или учили ходить. Разве что только не аплодировали, когда он, в свою очередь, передал сигарету Лоренцо, а тот, затянувшись, отдал ее Белл.
Вивальдо перевернулся на спину, закинув руки за голову; колени его торчали вверх. Ему хотелось петь.
– А моя подружка – певица, – объявил он.
Небо казалось теперь ему необъятным и добрым океаном, где невозможно утонуть, где повсюду спасительными маяками горят звезды. Куда ведет этот океан? Ведь океан всегда порождает великое и хорошее – так появились моряки, миссионеры, святые и американцы.
– Где она поет? – поинтересовался Лоренцо. Его голос мягко приплыл из воздуха. Вивальдо продолжал всматриваться в небесный свод.
– Еще нигде. Но скоро будет. Она обязательно прославится.
– Я ее видела, – объявила Белл. – Она красивая.
Вивальдо повернул голову на звук ее голоса.
– Видела? Где?
– В ресторане, где она работает. Как-то пришла туда пообедать – не с Лоренцо, с другим, – она захихикала, – ну, и тот парень сказал мне, что она твоя девушка. – Воцарилось молчание. – А она жесткая, – прибавила Белл.
– Почему ты так думаешь?
– Не знаю. Мне так показалось. Это не значит, что она плохая. Просто держится очень уверенно, сразу видно, что не даст сесть себе на шею.
Вивальдо залился смехом.
– Похоже, ты действительно видела именно ее.
– Хотелось бы мне так выглядеть, – сказала Белл. – Просто картинка.
– Ты мне и такой нравишься, – великодушно заметил Лоренцо. Краем глаза Вивальдо видел, как Лоренцо протянул руку и потрепал ей волосы. Оба, казалось, находились на большом расстоянии от него.
Эту песню пела иногда Ида, когда по мере сил пыталась неумело хозяйничать на кухне Вивальдо, где вечно скрипел под ногами просыпанный кофе, а окурки, забытые на выцветших разбитых полках, свидетельствовали о богемной распущенности хозяев.
Возможно, разгадку надо искать в ее песнях.
А может, там говорилось не о музыке, а о тревоге?
