– Не могу передать тебе, что мы чувствовали, увидев безжизненное тело Руфуса. Отец не сводил с него глаз, все смотрел и смотрел. Руфус не был похож на себя, пребывание в воде жутко изменило его, кроме того, он, должно быть, обо что-то ударился, когда летел вниз, потому что на теле было много синяков и кровоподтеков, а может, это произошло уже в воде. Выглядел он ужасно. Мой брат… А отец все смотрел и смотрел, а потом сказал: «Не много перепадает в этом мире мужчине». Его собственного отца забил до смерти молотком железнодорожный сторож. Того тоже принесли изуродованным домой. Перепуганная мать хотела, чтобы отец молился. Но он ей сказал, а точнее, проорал во всю глотку: «Молиться? Кто тут говорит о молитве? Клянусь, если я когда-нибудь повстречаюсь с этим белым дьяволом, которого зовут Богом, то вырву из его рук моего сына и отца! Никогда больше не произноси слово «молитва» при мне, женщина, если хочешь остаться в живых!» И разрыдался. Сколько буду жить, не забуду этих слез. Может, я и не любила его раньше, но в эту минуту полюбила. Тогда он последний раз повысил голос, больше я никогда не слышала его крика. Просто сидит в каком-то оцепенении, даже пить бросил. Иногда выходит из дома и отправляется послушать ораторов на 125-й улице и на Седьмой авеню. И повторяет, что хочет жить долго, очень долго…
Желая нарушить внезапно навалившуюся тишину, Вивальдо сказал:
– Прожить за всех.
– Да, – подтвердила Ида. – Я тоже так думаю.
Она опять вернулась к плите.
– Казалось, меня ограбили. И я действительно была ограблена: у меня отняли единственную надежду. Отняли люди, у которых даже духу не хватает понять, что они натворили. Они не заслуживают участи лучше моей. Мне наплевать на них, пусть себе страдают. На себя мне тоже, по сути, наплевать. Но я не хочу, чтобы со мной произошло то, что с Руфусом и другими. И я решила, что сумею противостоять этому миру и получу от него то, чего хочу, любым путем.
Она тоже метнула взгляд в его сторону, как бы желая убедиться, что он продолжает ее слушать.
– Ничего из того, о чем ты говоришь, не есть специфически «черные» проблемы, – осторожно произнес он. – Ты сама делаешь их такими. И тут тебе никто не поможет.
Она задохнулась от гнева.
– Пусть так. Тебе это просто говорить.
– Ида, многое из того, что ты давно должна сказать, тоже… достаточно просто. – Он взглянул ей прямо в глаза. – Разве не так? – И прибавил: – Дорогая, у страдания
В ее глазах стояли слезы. Она опустила голову.
– Я еще не договорила.
– От этого ничего не изменится.
– Как знать! Ты что, боишься?
Он отступил от нее на шаг.
– Нет. – И, помолчав, прибавил: – Да. Боюсь. Не могу больше выносить твою ненависть.
– Я тоже. Но дай мне закончить.
– Отойди от плиты. Все равно я не смогу сейчас есть.
– Все сгорит.
– И пусть сгорит. Сядь, пожалуйста.
Вивальдо пожалел, что находится сейчас в плохой форме и не готов к такому серьезному разговору. Вот если бы не ночь с Эриком, не чувство голода, не леденящий страх, тогда он мог бы рассчитывать, что любовь дарует ему обостренное восприятие и предельную концентрацию. Теперь же он чувствовал страшную усталость и слабость, был пусть не пьян, но и далеко не трезв, его возбужденное сознание раздваивалось, пытаясь одновременно разрешить загадку своей натуры.
Ида выключила газ под сковородкой, подошла к столу и села. Вивальдо пододвинул к ней стакан, но она не дотронулась до него.
– Я знала, что меня ничего не ждет в моем районе. Мужчины там многого добиться не могут. Мистер Чарли не позволит. А те, у кого там власть, серьезно мной заинтересоваться не могли: для них я слишком черная, таких полным-полно на Седьмой авеню. С ними у меня не было будущего.
Вивальдо не хотел слышать конец ее истории. Он вспомнил, как сам шнырял по Седьмой авеню, может, он там так и остался. А еще вспомнил прошедший день, Эрика, Кэсс и Ричарда и физически почувствовал, как его несет туда, где он неминуемо проиграет.
