Все же попрощались. Роберт ушел задумчивый и, кажется, слегка обалдевший от ее слез и напора. В электричке уткнулся носом в стекло и думал, думал.
«Чудесная девочка, чистая, нежная. Наивная. А какая красавица! Чистюля, хлопотунья, лучшей жены не найти. И матерью наверняка будет прекрасной». В ней он и не сомневался. А вот в себе…
Жениться так рано, в двадцать лет? И самое главное – что делать дальше? Кто он? Себе-то он мог честно признаться, что жениться не собирается и не хочет. Не хочет совсем! И это невзирая на все Верины достоинства. Да и куда ее привести? В их с матерью коммуналку? В шестнадцатиметровую комнату? Разделить ее ширмой? А на что содержать семью? У него стипендия, у нее тоже. Мать не помощница, сама еле сводит концы с концами. Да и замуж все время выходит! Хорошая женщина, но неудачница. Жить с Вериной бабкой? Ох, та с характером. Прийти к ней в дом, в эту Малаховку? Уехать из Москвы, из самого центра, с Кропоткинской, откуда до всех и всего рукой подать? Идти работать? Конечно, можно, например, разгружать вагоны на Рижском или на Курском, он знает ребят, которые там подрабатывают. Но есть одна закавыка – хроническая язва. Поднимать тяжести нельзя строго-настрого, врач запретил. Сказал, что можно и до инвалидности доподниматься. Разносить почту? Копейки, смешно. Идти на завод чернорабочим? А как же учеба? Да и вообще, если честно, стоит ли так ломать копья, так стремиться к этому и так усложнять свою жизнь? Да и ради чего? Они вполне, вполне могут еще пару лет просто встречаться, хотя бы пока не окончат вузы. Потом будут зарплаты и станет полегче. Ну и как-то вообще это, кажется, более разумно.
К тому же Вера наверняка захочет свадьбу – фату, белое платье и все остальное. У девушек всегда так. А ему все это, честно говоря, не просто не надо – противно. Да и друзья не поймут. В их компании это не принято, считается пошлостью, мещанством. Нет, конечно же, от пышной свадьбы Веру можно отговорить, человек она разумный и смотрит на него, открыв рот.
Но самое главное – надо ли торопить события?
Она его девушка, женщина, он ее мужчина. И они любят друг друга, у них все хорошо. Кажется, достаточно для счастья?
Но почему все девушки, даже самые разумные, так рвутся замуж?
Бабушка заметила горящие внучкины глаза. Ничего не спрашивала, присматривалась, прикидывала, что тут без нее случилось. Неужели у Веры серьезный роман? Ничего удивительного, это нынче норма, все спят до свадьбы. И, кажется, у ее тихони и скромницы Веры кто-то появился. Нет, ничего страшного в этом нет, ханжой Лара никогда не была. Главное – чтобы не принесла в подоле. Вот тогда беда, тогда ужас. А Верка – наивная дурочка, с нее станется! Да и кто этот прынц, господи боже? Нет, надо во всем разбираться. Завести разговор и все выведать.
Бабушка наблюдала за внучкой: плывет, как пава, углы задевает. И смотрит мимо, сквозь. И улыбочка эта дурацкая. Знаем, помним, хоть и склероз.
Ругала себя: «Ох, зря я поехала в этот чертов санаторий, зря! Еда – дерьмо, каша да щи. Лечение так себе. Ничего особенного, и кажется, вовсе не помогло. А про условия и говорить нечего: помойка. В комнате три старухи, и все о своем – кто как сходил, у кого газы. Тьфу, как противно! Все храпят и того хуже. И окно не дают раскрыть – сквозняка боятся! В вони спать не боятся, а свежего воздуха пугаются. Старые дуры, прости господи. Зачем уехала, зачем? Ох, только бы не было беды! С такими, как Верка, чистыми и наивными, это обычно и случается. Потому что скромница и дурочка, верит в алые паруса.
Эх, Дава! Где ты, родной? Зачем ты меня оставил? Ты бы сейчас все разрешил, как всегда. Я ж так привыкла!»
Рано утром Вера полетела в Москву, до станции не шла – бежала. С вокзала поехала сразу на Остоженку, к дому Роберта. Оттуда позвонила из автомата.
Он, кажется, спал и не сразу понял:
– Где ты? Здесь, у подъезда? Как это здесь? Что-то случилось? – ошалело повторял он. – Соскучилась?
Делать было нечего, и он пригласил Веру подняться.
Матери, слава богу, дома не было, на работу она уходила рано, далеко добираться.
Раскидал по углам разбросанные вещи, сунул в ящик трусы. Умылся, натянул джинсы.
Улыбающаяся Вера стояла на пороге, сияющая от счастья, словно пронизанная утренним светом. Встретившись взглядом с Робертом, она смутилась, покраснела, отвела глаза.
Пройдя в комнату, села на краешек стула. Разговор не клеился. Роберт, растерянный не меньше нее, вышел на кухню поставить чайник.
Вера осторожно оглядывалась. Первое, что пришло в голову, – страшный беспорядок, такой запущенный, как говорится, с выслугой лет. Толстый слой пыли на книжном шкафу и бельевом комоде, висящая на трех бельевых прищепках сто лет не стиранная занавеска. Грязные тарелки и чашки, засохшие корки от хлеба и сыра. Крошки на старой, выцветшей клеенке с невнятным рисунком. Мутный светильник со следами от мух. Криво висящая репродукция «Незнакомки». И белье. Серое постельное белье, стеснительно выглядывающее из-под потертого пледа.
