– Как прошли… – Она сглатывает. – Похороны? Не представляю, как такое выдержать.
– Отвратительно. Хуже некуда. Я бы и сам с удовольствием их пропустил.
Мы замолкаем на мгновение, прислушиваясь к шуму машин, проносящихся за серой стеной из гальки.
Матильда сует руку в карман, достает квадратную коробочку, открывает ее. Внутри поблескивает треснувшее с краю зеркало. Она смотрит на свое расколотое отражение и пытается стереть черные полосы на щеках кончиками пальцев.
– Однажды, когда мне было двенадцать, я оставила дверь в квартиру незапертой, – говорит она. – Мама мне всегда говорила – закрывай дверь. Иначе Пепе, наш песик, убежит, потеряется, и мы уже никогда его не найдем. Как-то раз я пришла из школы и забыла запереть дверь. Налила себе попить и стала искать Пепе. Его нигде не было. И тут я услышала крик и визг шин, а когда вышла на балкон, увидела, что Пепе лежит на дороге. Из грузовика выскочил мужчина, взял его на руки, прижал к себе, как младенца. Сама спуститься я не смогла. Послала прислугу. Не нашла в себе сил. – Она с щелчком захлопывает зеркальце.
– Он выжил?
Матильда смотрит на меня, сдвинув брови:
– Его грузовик переехал. Он был крошечной собачкой.
Я киваю и достаю вейп. Матильда следует моему примеру и закуривает готовую самокрутку, и мы с ней вот так стоим у могилы Сэла и курим, как давние друзья.
– Я стараюсь ни о чем не жалеть, – говорит она, немного помолчав, – но порой мне кажется, что стоило быть помягче. Понимаешь? Жизнь всегда представлялась мне сплошным насилием. Кто-то непременно должен доминировать. Кровь прольется, нравится нам это или нет. И вопрос только в том, кем ты окажешься – человеком с ножом или с кровоточащей раной. Рядом с твоим братом я была и тем и другим. А теперь начинаю задумываться, можно ли было устроить все по-другому.
Я не отвечаю. Только курю и думаю о Сэле. Думаю о тех моментах в жизни, когда я обжигался и чувствовал жар пламени, когда отдавался чувству и мгновению и не подвергал его анализу, но только ощущал кожей тепло и понимал, понимал, понимал, что в этом, черт возьми, и есть вся суть жизни. А время на паузы у каждого из нас еще будет – в гробу.
– Мы с Лорой расстались.
Чувствую на себе взгляд Тилли. Знаю, что в этот миг она многозначительно улыбается.
– Так-так, – произносит она. – И что теперь думаешь делать?
Папин арендодатель – человек очень внушительных размеров. Когда он заезжал к нам с инспекцией, мы с Сэлом прятались за мебелью и наблюдали, как он ходит из комнаты в комнату. Впрочем, ходит – не совсем точное слово, он скорее переваливался с ноги на ногу, отталкиваясь от стены или двери, чтобы только придать себе ускорение. Нас с Сэлом зачаровывал его живот, такой огромный, что его обладатель и ног собственных не видел. Мы прозвали его мистером Жирдяйсом.
Я иду к дому по подъездной дороге, под ногами поскрипывает свеженасыпанный гравий, а он стоит у дома. За эти годы он нисколько не изменился. И эта самая знакомость, далекий отзвук воспоминания, оказавшегося верным, встает в горле удушливым комом.
Телефон сигналит, и я открываю сообщение от Стеллы. «Ник, нам надо увидеться. Можно я заеду, когда ты вернешься? Если задержишься, подожду в машине».
«Без проблем», – набираю я в ответ.
Заметив меня, он поворачивается.
– Ну и ну! – восклицает он, будто моего появления ничто не предвещало. – Рад встрече, мой мальчик. Впрочем, сейчас тебя уже, конечно, впору величать мужчиной, а еще ты удивительно похож на отца. – У него красный нос и теплый, скрипучий голос алкоголика.
Я киваю и улыбаюсь:
– Да, мне уже говорили.
В холле на стремянке стоит маляр и водит по викторианскому потолку кистью, оставляя на нем белоснежные полосы. Половицы накрыты защитной пленкой. «Надеюсь, для новых жильцов тут все приведут в божеский вид», – проносятся в голове слова папы.
– На следующей неделе сюда въезжает новая семья, – поясняет мистер Жирдяйс. – И тоже с двумя мальчишками вроде тебя и твоего брата. Сальваторе, кажется? Как он, в порядке?
Этот вопрос меня ошарашивает, и я, спрятав руки в карманы, прочищаю горло.
– Прекрасно. У Сэла все прекрасно, – отвечаю я. – Тетя сказала, что возник какой-то вопрос с полем?
Он делает мне знак пройти на кухню, где на столе разложены чертежи и документы.
Комнату покрасили в белый, а еще поставили новый гарнитур. Когда мы въезжали в этот дом, тут толком ничего и не было подготовлено. В углу стояла коричневая плита, выпущенная в семидесятые годы – она-то и согревала весь дом, а заодно и воду в бойлере. Папа сколотил что-то вроде шкафчиков и поставил разделочный столик, найденный на помойке, а мама сшила на машинке лоскутные занавески и завесила ими шкафчики. Она говорила, что ей нравится этот стиль – как во французском деревенском домике, – но, само собой, занавески приходилось регулярно стирать, а это лишняя работа. Впрочем, мама, по ее собственным словам, не возражала.
