— Теперь ваша очередь, директор, — прохрипел довольно Император, — теперь наш сенатор будет посговорчивее.
— Да, ваше величество, — сдавленно ответил Айсард, пряча дрожь в теле и в голосе. Скрыть свою бледность он не мог. Оставалось только собраться с духом и сохранять самообладание, когда к ним приближалось существо, которое прежде он всё же считал человеком.
— Спасибо, Лорд Вейдер, — холодно произнёс Император, не смотря на своего ученика, — сегодня ваши услуги нам больше не понадобятся.
— Как скажете, ваше величество, — безжизненным голосом ответил ситх, глубоко поклонился и покинул помещение, где даже стены пропахли смертью…
Мелкая дрожь пробивала всё тело, даря непонимание, возмущение и смятение. Уже не было сил выносить это – непонятное, необъяснимое состояние внутренней истерикой металось в груди. Только планета-город была абсолютно равнодушна к переживаниям, тревогам, крикам детей, стонам умирающих. Корусант продолжал мирно жить, холодно сверкая сталью высоток и огнями улиц. Люди и нелюди по-прежнему стремились по своим делам, не обращая внимания ни на день, ни на ночь, ни на лица, ни на тени. Их не интересовало ни правительство, ни его тёмные дела. Планета жила, она спешила успеть в бесконечном потоке дел и времени, хладнокровно, как серый металл покрывающий её поверхность. И нескончаемый поток транспорта на фоне бесконечного отчуждения меланхолично наблюдал за укутывающейся в старую мантию женщиной, которая уже молила Силу, чтобы поскорей наступило утро. Усталость сковывала тело, а неописуемые чувства внутри не давали уснуть. Опять что-то было не так.
Что-то происходило на этой невозмутимой планете равнодушия и цинизма, но она чувствовала, и не могла понять что именно. Дети тоже ощущали это через свой детский хрупкий сон, постоянно просыпаясь, ревя, уходя в крик, ввергая мать в бессильную истерику. На глазах поблёскивали слёзы отчаяния, когда дети, наконец-то, смогли справиться со своим общим кошмаром, и крепко уснуть. Но, при всём желании, Падме не могла заставить себя сделать то же самое. Новые, незнакомые смешанные ощущения внутри путали мысли, не позволяя ни заснуть, ни сосредоточиться, оставалось только сесть и ждать мужа, тихо надеяться, что он всё же вернётся сегодня домой. Энакин ушёл вместе с Императором, написав лишь, чтобы не ждала его.
Не ждала…
Опять Палпатин…
Снова его неподражаемая игра в ситхов, в политику… в жизнь. Точнее игра жизнями других людей. Да, пожалуй, это его любимая игра, а сейчас главной игрушкой, скорей всего, является её любимый, а на кону – её дети…
Снова.
Опять всё по кругу.
Её взгляд бесцельно блуждал по заново декорированной веранде, иногда останавливаясь на некоторых предметах, в надежде, что усталость всё же возьмёт своё. Но мысли постоянно возвращались к мужу и к желанию позвонить, а неугомонный разум утверждал, что он с Императором, и этот звонок ничего не даст, и что в простом ожидании есть больший смысл, чем в дополнительном беспокойстве.
«Это Корусант. Скоро привыкнешь, — пообещала она себе, — привыкнешь к постоянному чувству подавленности и наблюдения, привыкнешь спать на веранде в беспокойном ожидании мужа и к циничному равнодушию города тоже привыкнешь».
С тихим шипением чёрный флаер сел на посадочную площадку, пилот тенью вылез из него и размеренным шагом прошёл по веранде в комнаты. Падме проводила взглядом гостя, пытаясь понять, не приснилось ли ей это. Окончательно придя в себя, она пошла следом, боясь даже представить, что случилось на этот раз.
В ванной шумела вода.
«Энакин дома», — от этой мысли стало легче, подготовив мужу домашнюю одежду, она планировала уже лечь спать, когда в ванной что-то громко сломалось. Или сломали.
Глубоко вздохнув, она аккуратно, заглянула в комнату, увидев отражение вытирающегося мужчины, так же тихо вышла. Всё же надо дождаться, вдруг поранился и опять не заметил. Она не успела дойти до тумбы с аптечкой, когда вышел Скайуокер, белый как призрак, такой же бесшумный, с абсолютно отсутствующим выражением лица, без какого-либо понимания в глазах.
— Что случилось? — устало произнесла она.
Энакин не ответил, только поправил цепочку с кулоном на шее и резко замер, посмотрев на руку, в которой остался подаренный ей камень. Он пару секунд смотрела на раскрытую ладонь.
— Энакин?
— Она порвалась, — растерянным тоном, произнёс он, так, как будто только что понял, что он не один, — она порвалась, — повторил он, смотря на жену так, словно только что рухнула вся вселенная.
Непонимание, отчаянье, смятение… просто шок, отражающийся в глазах Скайуокера, заставили её метнуться из комнаты в свою гардеробную, открывая все ящички с украшениями в поисках подходящей замены. Варварски сдёрнув изящную подвеску с тонкой и простой цепочки, Падме вернулась в комнату, где Энакин всё продолжал смотреть на свою ладонь.
