— Алексей Николаевич, мы уезжаем! Не надо нам такого фигурного катания!
Мишин тут же приехал. Вызвал маму на улицу — он не хотел, чтобы я слышал их разговор:
— Что вы творите! Зачем забираете мальчика, жизнь ему ломаете? Он у вас хороший спортсмен. Чем ему там заниматься?
— Ничем не будет заниматься, — ответила мама. — Пусть в школе учится нормально и будет заниматься другим спортом.
— Вы зря так! Потерпите немного. А хотите — переезжайте сами!
— Да вы что? Как я приеду? У меня там дочка, муж. Да и денег у нас таких нет, чтобы жить в Ленинграде.
Тогда Мишин позвал меня:
— Жень, не слушай маму! Ты же спортсмен!
Затем снова с мамой:
— Напрасно вы так поступаете!
Короче, обиделся и уехал.
Мы с мамой поднялись в квартиру. Молчим. Наконец я не выдерживаю и говорю:
— Знаешь, мам, ты поезжай к Лене и папе, а я останусь. Я не смогу без спорта, правда.
И поехал на вокзал провожать маму. На самом деле мне ужасно было грустно оттого, что она уезжает, а я снова остаюсь один, никому не нужный. Но я держался и всю дорогу растягивал губы в улыбке. А когда поезд тронулся и, медленно набирая скорость, пополз в сторону Волгограда, не выдержал и побежал вслед:
— Мамочка! Мама! Мамочка!
Мама что-то говорила мне через стекло и плакала.
Я прожил один почти год. Исследовал питерские дворы, бродяжничал. Но исправно ходил на тренировки. Зато когда они заканчивались, никому не было дела, куда я иду и чем занимаюсь. У всех были свои заботы: у тренеров, у хореографов. А я был сам по себе.
Когда хотелось есть, я звонил в Волгоград, и мама мне рассказывала, как готовить суп, что в какой последовательности кидать в кипящую воду. Иногда я даже умудрялся жарить себе курицу. Но чаще питался бутербродами. В общем, ел главным образом то, что мог купить по дороге с тренировки.
А потом родители приняли решение, что мама приедет ко мне. Она больше не могла допустить, чтобы я жил один в чужом городе. Папа с сестрой остался в Волгограде и, чтобы всех нас прокормить, вкалывал на двух работах.
Мой отец из породы настоящих мужчин. Когда-то он служил в танковых войсках, был командиром танка. На БАМе работал плотником, столяром и каменщиком. Когда мы переехали в Волгоград, у нас были и квартира, и машина. Все было здорово. Тогда нам и в голову не могло прийти, что мы столкнемся с такими обстоятельствами, при которых денег порой не будет хватать даже на хлеб.
Правда, когда я только начал заниматься фигурным катанием, отцу не очень все это нравилось.
— Иди лучше в футбол, — советовал он. — Или занимайся карате, как все мальчишки.
Но потом, когда папа понял, что у меня получается, стал поддерживать. Правда, виделись мы редко, он очень много работал: уходил, когда мы еще спали, а возвращался, когда ложились спать.
В Питере мы с мамой безумно скучали по отцу и Лене. И прекрасно сознавали: до каких-либо результатов еще очень далеко. А жизнь в Питере дорогая, денег, несмотря на жесткую экономию, катастрофически не хватало.
Отцу было не разорваться, и однажды они с мамой все-таки приняли решение, что нам следует вернуться домой. Папа занял денег и прислал нам. Мы купили билеты на поезд и пришли попрощаться с Мишиным.
— Мы больше так не можем, — сказала мама. — Нам очень тяжело, финансово мы не продержимся.
— Это ошибка. Дальше все будет по-другому. У вас очень перспективный и талантливый сын и надо подождать. Терпите.
Алексей Николаевич дал нам денег на продукты, и мы остались.
Но после этого мало что изменилось. Наоборот, стало еще хуже.
Алексею Николаевичу срочно понадобилась квартира, и нам пришлось съехать. Мы сняли крошечную комнату в коммуналке с соседями-пьяницами. Платили за нее 200 рублей — для нас и это была огромная сумма.
Я нервничал, и на тренировках у меня многое не получалось. Мама постоянно плакала.
Содержал нас по-прежнему папа, который работал почти круглосуточно.
Когда заканчивались деньги, мама звонила ему. Я до сих пор помню этот тревожный голос:
— Витя, когда ты пришлешь нам денег?
И папа передавал через проводника конверт.
Но случалось и такое, что у нас не оставалось ни копейки. За помощью к Мишину мы больше обращаться не смели: было ужасно неудобно, тогда он казался нам недоступным, и мы его даже побаивались.
В самые голодные дни мы с мамой шли собирать бутылки. Жили тогда на Петроградке, недалеко от Дворца спорта «Юбилейный». А за «добычей» ходили к Петропавловской крепости.
Мама садилась на лавочку, а я высматривал тех, кто пьет пиво. Дожидался, пока человек допьет, подходил и тихо спрашивал:
— Можно у вас бутылку забрать?
Потом бежал к маме, и она прятала наш трофей в пакет. Когда мы понимали, что на сегодня хватит, шли в магазин и что-нибудь покупали. Иногда — очень редко — могли позволить себе даже пирожные. Но чаще всего бутылочных денег хватало только на батон хлеба — свежий и ароматный, с хрустящей корочкой. Тогда мне казалось, что ничего вкуснее белого мякиша и поджаристой корочки и быть не может.
Мама мне говорила:
— Да, мы собираем бутылки. Но ничего плохого в этом нет, не надо этого стыдиться.
