Между прочим, можно догадаться, что подсказало Леониду идею этого стихотворения. 31 мая 1923 года, в самый разгар «галстучных» споров, журнал «Прожектор» напечатал на обложке фотографию: некий человек с тросточкой, по виду — типичный британский джентльмен, покидает дворец. Подпись гласила: «Л.Б. Красин выходит из министерства иностранных дел после беседы с Керзоном». «Красин был тогда послом, — вспоминал писатель Варлам Шаламов. — Он выходил из какого-то дворца с колоннами. На голове его был цилиндр, в руках — белые перчатки. Мы были потрясены, едва успокоились». Молодежь восприняла этот снимок как прямой вызов или даже откровенное признание. Вот, значит, к чему в конце концов ведут «галстучники»! И все только ради того, чтобы угодить вкусам Керзона — того самого лорда, чье громадное чучело молодежь носила на своих демонстрациях… А на соседних страницах тот же журнал помещал фотоснимки с похорон убитого Воровского: гроб с телом, свежая могила на Красной площади… Очевидно, молодежь придирчиво изучала эти фотографии, обсуждала их. Напрашивался простой вывод: белогвардейцы не тронули Красина — этого нарядного денди в цилиндре и белых перчатках, а вот Воровский получил от них свинцовую пулю. Видно, он-то не подлаживался к их вкусам и привычкам, не угождал мировой буржуазии! В стихотворных строчках Брежнева неожиданно прочитывается вполне определенный упрек Леониду Красину.
«Чисто одетая публика встретила поэта в штыки». Двадцатые годы, по замечанию В. Шаламова, были временем литературных сражений. А одним из самых ярких участников этих сражений являлся поэт Владимир Маяковский. Его творчество находило тогда не только пылких поклонников, но и открытых противников. Последние, пожалуй, даже преобладали. Журналы печатали ехидные карикатуры на поэта. Так, на одном рисунке (1928 года) он снисходительно замечает какой-то птичке: «Должен признаться, что ты, соловушка, поешь не хуже меня». «Очень лестно слышать, тов. Маяковский, — отвечает пичуга, — только, к сожалению, я не соловей, а воробей».
На встречах с Маяковским публика обычно быстро делилась на две враждующие партии. В первых рядах сидели противники поэта — старая интеллигенция. Остальную часть зала заполняла учащаяся молодежь, вузовцы, которые жадно ловили и запоминали его стихи и знаменитые колкие остроты. Конечно, молодой Брежнев, любитель поэзии и сам поэт, не мог остаться дома, когда в Курск приехал Маяковский. Судя по всему, на эту встречу Брежнев, как и его товарищи, попал без билета: денег на такие роскошества у них не было.
Вместе с друзьями Леонид слушал выступление поэта, его язвительный «разговор с публикой». «Бас его доходил до последнего ряда», — говорится в воспоминаниях Брежнева. Вот как описано развернувшееся «литературное сражение»:
«Помню, приехал в Курск Маяковский. Разумеется, мы, комсомольцы, прорвались в железнодорожный клуб, где был его вечер. Чисто одетая публика встретила поэта в штыки. «Вот вы считаете себя коллективистом, — кричали из зала, — а почему всюду пишете: я, я, я?» Ответ был немедленным: «Как, по-вашему, царь был коллективист? А он ведь всегда писал: мы, Николай Второй». Шум, хохот, аплодисменты. Или еще такой эпизод. Из последнего ряда поднялись двое молодых людей, для которых, видимо, интереснее было побыть наедине, а не слушать Маяковского. И вот, когда они медленно пробирались вдоль ряда, раздался мощный голос поэта. Вытянув руку в направлении к ним, Маяковский сказал: «Товарищи! Обратите внимание на пару, из ряда вон выходящую». И опять бурный взрыв смеха, аплодисменты».
Обе приведенные шутки Маяковского — довольно старые, он использовал их и раньше. Но поэту часто приходилось отвечать на одинаковые вопросы, и у него уже имелся некоторый «запас удачных острот». Этим, видимо, и объяснялась быстрота его реакции.
«Мечтал стать актером». Еще одним ярким явлением 20-х годов было театральное движение «Синяя Блуза». В нем участвовал и Леонид Брежнев. «Ставили спектакли», — скупо упомянуто об этом в его мемуарах…
Основная идея «Синей Блузы» заключалась в том, чтобы стереть границу между игрой и жизнью, обычным человеком и актером. Участники движения играли без занавеса, часто без грима и театральных костюмов… Роль обозначалась каким-то ярким символом: шпагой на поясе, цилиндром, погонами, ножницами парикмахера, метлой дворника, фашистским шлемом со свастикой. У машинистки на голову могло быть надето подобие пишущей машинки, у стрелка на животе красовалась мишень. Обычно синеблузники надевали на сцене синие блузы (отсюда и название движения). Но порой выступали в одних физкультурных трусиках и босиком. (Почти в духе общества «Долой стыд»! В печати их даже осуждали за излишнее увлечение таким скромным костюмом.) Задорно пели частушки:
Журнал «Синяя Блуза» писал: «Декорации — ненужная ветошь».
«Вещи на сцене должны играть с актером».
