Другой класс полностью

Боюсь, остальную часть урока я потратил на бесплодные попытки как-то согласовать свою собственную методологию (испытанную и проверенную за тридцать четыре года в «Сент-Освальдз») с той «методологией для девочек», согласно которой они с первого года обучения в «Малберри Хаус» воспринимают латынь как некое развлечение и полагают, что этот предмет не требует и не должен требовать от них никаких усилий (например, внимательного изучения грамматики, письменных переводов или чтения литературы). Из первогодков в моей группе по латыни в этом году было всего трое мальчиков, и они попросту утратили дар речи, когда ученицы «Малберри Хаус» сообщили, что весь прошлый год на занятиях по латыни им в основном показывали разные фильмы, практически не занимаясь изучением самого языка. У меня лично есть большие сомнения относительно исторической аутентичности таких кинематографических шедевров, как «Гладиатор», но, как оказалось, та особа, что в «Малберри Хаус» отвечает за преподавание классических языков, на самом деле является учителем истории; в результате изучение классической филологии превращено там в классическую схему знакомства с предметом, то есть в некий набор учебных модулей, ту или иную комбинацию которых выбирают сами девочки.

Вот большинство и выбрали определенные направления тогдашней римской моды; исключение опять же составила девица по имени Бенедикта; она – возможно, из чувства протеста – выразила желание заняться Цицероном.

Из прочих новостей: наконец-то появился Маркович, тот самый новый преподаватель с кафедры Дивайна. Как я и предполагал, он оказался типичным Офисным Костюмом. То есть по природе это делец. По всей видимости, он где-то читал лекции о новых методах использования IT для изучения иностранных языков, потому и опоздал к началу триместра. У него рыжеватые волосы, а глаза весьма интересного оттенка – зеленые, как виноград; он, как и Дивайн, носит шелковые галстуки; он, как и Дивайн, пьет чай исключительно из школьных чашек; у них с Дивайном даже речь удивительно похожа – некая смесь канцелярщины, угодливости, вызванной желанием ублажить клиента, и туповатого самодовольства.

Дивайн, разумеется, страшно доволен: ведь это все равно что иметь этакую «бонсай-версию» себя самого.

– А мне казалось, что вроде бы это не к добру, если повстречаешь своего Doppelganger?[86] – пошутил я.

– Вы имеете в виду молодого Марковича? – улыбнулся Дивайн. – По-моему, он идеально в наш коллектив впишется. – Он посмотрел туда, где за дверью из матового стекла, находившейся ровно напротив его кабинета, Маркович вел урок у первогодков. Впрочем, я не был уверен, что там именно урок: шум в классе стоял изрядный. О чем я и доложил доктору Дивайну, но он лишь снова улыбнулся этой своей надменной улыбочкой и сказал:

– Да, у него освежающе современный подход. Впрочем, от вас, Стрейтли, вряд ли можно ожидать, что вы с подобным подходом знакомы.

– Stercus accidit[87], Дивайн, – без особого энтузиазма заметил я. С тех пор как Дивайн дал понять, что втайне знаком с некоторыми наиболее солеными латинскими выражениями, мне стало уже не так интересно оскорблять его как бы исподтишка.

И я поспешил удалиться в свой класс № 59, этот бастион цивилизации, но даже и туда доносился шум с урока немецкого языка: очевидно, ученики Марковича изображали в лицах расцвет и падение Третьего рейха.

Я сунул в рот лакричный леденец и попытался не обращать на шум внимания. Дисциплина на кафедре германистики – прерогатива Дивайна, вот пусть он и занимается ее укреплением. Я понимал: сколь бы ни было сильно искушение, я не имею права вмешиваться и нарушать тем самым правила школьного этикета. Однако если этот новый преподаватель не в состоянии справиться с первогодками, не прибегая к представлению с надетыми на палец куколками или к жонглированию предметами, то можно себе представить, как у него пойдут дела с немецкой группой из моего 4S.