— Вроде, тихо. Может, разведка чудит. Занята тотальной прослушкой. Заодно припугивает… На всякий случай. Для отчётности.
Мансур как-то слышал от сослуживца, что полиция применяет такую практику. Но не верил. Для прослушки гражданских лиц требуется постановление суда. Тем паче для полицейских. Из прихожей застучали каблучки.
— Папа совсем плохой стал, — с порога пожаловалась Рана. Увидев Мансура, смутилась. Побежала на женскую половину. Поздоровалась по дороге.
— Привет, Мансур! Что-то тебя давно не видно… Как там Тафида и наследник? Ждём в гости семейством.
— Спасибо, Рана. Они в порядке. Как-нибудь нагрянем.
Игра не клеилась. Мансур засобирался домой. Не хотелось оказаться обузой. К тому же в последние дни Тафида слишком часто оставалась одна. Упаси, Господь! Трещинку в отношениях трудно починить. Особенно, если она превратится в расщелину.
Почти так и вышло. Как в воду глядел. Поцеловав жену, Буз опрометчиво отказался от ужина. И нарвался на скандал.
— Значит, Рана готовит лучше?
— Нет, любимая, ты — лучше всех. Рана не при чём. Заскочил к Абу-Рабии по пути. Ты же знаешь, он без застолья не отпустит.
— Я… тут… Как последняя дура! Стою день на кухне! Парюсь у плиты! Стараюсь угодить муженьку! Он, видите ли, у Раны трапезничает! Может, мне взять у неё на дому пару уроков по кулинарии? Как думаешь, она не дорого запросит?
Из глаз жены брызнули слёзы. Горе казалось искренним. Мансур окончательно расстроился. Благодушия как не бывало. Подумал: «Женщина в своём репертуаре! Нашла из-за чего! В конце концов! Не в постели же застала с любовницей!».
Дело шло к ночи. Мансур питал надежды на «примирительный секс». Амир давно уснул. Тафида гремела на кухне кастрюлями. Попробовал проголодаться. Уловка принесла утешительный результат. Под пристальным взглядом жены пришлось поглотить несчётное количество
Сон долго не шёл. Они проболтали до полуночи. Пока не заснули в блаженных объятиях. Как, бывало, в первые месяцы после свадьбы.
Молва разнесла по деревне слух об освобождении крамольника Буза Асада. Приправила толками и сплетнями. Как обычно, нашлись недоумевающие. Но больше сочувствующих. Друзья же решили отметить возвращение товарища из тюрьмы. Жареная на природе баранина, мате[20] и вино, кальян по кругу и песни. Это придавало вылазке особенное настроение. Ощущение подлинного братства. Халаби замечательно владел удом — старинным арабским инструментом, праотцом гитары и лютни. Так было и в этот раз. Насытившись, стали выразительно посматривать на Халаби. Вместе, не договариваясь. Акель не стал упираться.
— Буз, свари кофе, — попросил он. Пока Асад возился над огнём с туркой, расчехлил инструмент. Настроил струны. Лицо его преобразилось. Словно, бесследно разгладились шрамы. Глаза потеплели. Губы сошлись в нить улыбки. Он поставил инструмент на колено, прижал к груди.
— Если правильно помню, есть у Низами:
Хнифас, подобравшись поближе, попросил:
— Давай нашу… Вторая Ливанская война…
Халаби кивнул. Согласился, трогая струны:
— Её и в Первую Ливанскую пели…
Медиатор, вырезанный из орлиного пера, пробудил бас-струну. Разом поднялись. Стали в рост. Голоса сплелись. Сначала негромко. Но после окрепли. Отпугнули койотов:
Припев витал едва слышно. После каждого куплета звучал жалобой. Или последней мольбой:
Помолчали, зная, что скажет Акель. Всегда одно и то же. Со скрежетом над кадыком:
