— Ложись спать, — Агеев посмотрел на ребенка и усмехнулся, — Попробую укачать.
— Может… Может споешь? — тихо попросила, поворачиваясь к нему, — У тебя хорошо получается.
Усмехнувшись, Тим покачал головой. Постоял немного, а затем, отвернувшись, начал напевать знакомую мелодию.
Я нахмурилась, припоминая мотив, а потом невольно улыбнулась, когда он запел. Тихо-тихо, едва слышно, почти шепотом:
На холодной земле стоит город большой.
Там горят фонари, и машины гудят.
А над городом ночь, а над ночью луна,
И сегодня луна каплей крови красна.
— Дом стоит, свет горит. Из окна видна даль, — прошептала я, глядя на подъездную дорожку, припорошенную снегом, — Так откуда взялась — печаль…?
— И вроде жив и здоров; и вроде жить-не тужить, — Тимур глубоко вздохнул, усаживаясь на кровать, — Так откуда взялась — печаль?
— От Игоря новостей нет? — тихо спросила я, подходя ближе и опускаясь рядом.
— Не-ту, — нараспев ответил он, смотря на Артема, — Час назад созванивались.
— Как он?
— В раздрае, — вздохнул, посмотрев на меня исподлобья, — Мне тяжело его понять, но я… Не надо винить его за все это.
Я отодвинулась, подтягивая ноги к груди. Прислонив лоб к коленям, чуть покачнулась, когда Тим толкнул меня плечом:
— Все будет хорошо. Ольга — сильная, она справится.
Повернув голову, я вяло улыбнулась, увидев, как Агеев скорчил рожицу засыпающему ребенку.
— Страшненький такой, сморщенный весь, — усмехнулся в привычной манере, и посмотрел на меня исподлобья.
— Тьфу на тебя. Он красивый, — потянувшись к ребенку, я поправила пеленку и погладила щечку, — Зевает, смотри.
Тихо хмыкнув, Тимур подвинулся и лег на бок, устраивая Артема на подушке. Тот сонно моргнул, зевнул еще раз и медленно закрыл глаза, тихонько пропищав.
— Может тут его оставим? — прошептал Агеев, подперев голову рукой, — На кровати?
— А вдруг упадет?
— Ты с той стороны ложись, — снова покосившись на меня, Тим подавил зевок и невнятно пробормотал, — Зачем скакать всю ночь туда-сюда. Памперсы тут?
— Да, на тумбочке.
— Ну и чудненько. Ложись, поспи.
Усталость взяла свое; я даже поленилась вставать, просто переползла по кровати на другую половину. Легла на подушку, попытавшись сфокусировать взгляд на Тимуре, но ничего не вышло — едва моя голова коснулась прохладной мягкой поверхности, веки сами собой закрылись.
— Спи, хатын кыз, — послышалось в полудреме, вместе с шорохом одеяла, которым заботливые руки накрыли по самый подбородок, — Минем фәрештә.[1]
[1] Мой ангел (тат.)
Раньше у нас было время
Теперь у нас есть дела:
Доказывать, что сильный жрёт слабых,
Доказывать, что сажа бела…
Мы все потеряли что-то
На этой безумной войне
Кстати, где твои крылья,
Которые нравились мне?
Глядя на медленно поднимающийся шлагбаум, я моргнул, когда крупная снежинка приземлилась на лобовое стекло. Медленно тронулся с места, скрипнув зубами, едва в конце улицы показался темный особняк.
Подъездная дорожка была припорошена крупным, хрустящим снегом. Мои шаги заскрипели; под тонкую подошву туфель мгновенно пробрался холод, пока я шагал к дому.
Моему дому.
В холле правила тишина — оглушающая; темнота — ослепляющая. Я остановился у лестницы, заглянув в кухню и вздохнул, поднимаясь по ступенькам.
Комната, в которой недавно поселилась Романова, пустовала. Я нашел ее в спальне, свернувшуюся калачиком и тихо сопящую в подушку. Поразительно, как похожи они с Олей — и сердце неприятно кольнуло от того, что в нашей постели была другая женщина.
Встав на пороге, увидел у окна детскую кроватку, что собственноручно собирал несколько недель назад. Тогда Илона посетовала на то, что это дурная примета — как в воду глядела. Знать бы наперед, что ждет там, впереди, но не дано.
Не знаем. Так и живем, оглушаемые ничего не предвещающим. Как обухом по голове, или серпом по одному месту.
Больно невыносимо.
Из кроватки донеслось тихое попискивание. Я замер, не решаясь подойти, но потом, по шажочку, добрался до колыбели. Поначалу не смотрел вниз, только в окно — на двор и кусты, с облетевшей еще осенью листвой. В носу фантомно защипало запахом роз — игры разума, как любила говорить Оля.
Тихое кряхтенье привлекло мое внимание и, сделав глубокий вдох, я опустил голову. Взгляд уткнулся сначала в пеленку нежно-голубого цвета, а затем, медленно пропутешествовав, нашел детское лицо.
Склонившись над кроваткой, я облокотился о бортик и с прищуром изучал младенца, ища в нем что-то. Хоть что-то.
Но ничего не было. Абсолютно ни-че-го.
Наверное, я должен чувствовать себя последним уродом, но я, глядя на мальчика, не чувствовал ничего.
А потом он открыл глаза. И я увидел.
Увидел в них все то, что видел в глазах жены. Все оттенки серебра, только серебро это обрамляло не привычный мне светло-зеленый нефрит, а другой камень, голубой, кристально-чистый.
