Перводрево не шевелилось. Ни звука, ни мысли от него не доносилось. Но в том, что оно внимательно изучало нас, сомнений не было. Приблизившись к краю ограды из невесть как висевших друг на друге округлых «кирпичей», мы замерли. Все, кроме Сергия. Он первым увидел на расстоянии пары шагов от чешуйчатого ствола знакомые серо-зелёные ветки и листву Осины. И шагнул вперёд, двигаясь так, как не мог обычный человек. Тем более не так давно едва державший двумя руками стакан с рассолом. Контуры фигуры его снова смазались, собравшись в привычные глазу очертания только возле ветвей маленького, крошечного по сравнению со здешним хозяином, гостя. Брянский лесник замер на коленях, разведя руки в стороны, будто готовясь обнять старого друга после долгой разлуки. Или оградить от беды. Как и когда успел Степан очутиться между ним и стволом Перводрева — я не увидел.
Оставшаяся, менее быстрая и более опасливая часть нашей делегации, то есть мы с девчатами и Павликом, замерли перед входом в каменный круг. Куда нас пока не приглашали. Да и охоты особой не было, откровенно говоря. Вблизи Древо выглядело страшнее. Не знаю, как объяснить, но что-то пуга́ло в нём. Непривычная форма листьев-игл, странный ствол, необычная крона — всё это никак не походило ни на одно из виденных раньше растений. Наверное, потому, что все похожие на него деревья миллионы лет назад стали кровью Земли и прочими ископаемыми разной степени полезности. А это — как-то выжило.
— Здоро́во, други! — прозвучал в голове знакомый голос, по которому я, оказывается, очень скучал.
— Здравствуй, Осина! Привет, Оська, чёрт! Ас-с-сь, Ося! — вразнобой, но одновременно ответили мы.
— Имею честь представить, дамы и господа, — неожиданно поменялась тональность. — Старейшина Tylodendron speciosum Weiss, или по-русски Тилодендрон Белый.
Речь Оси была торжественна и крайне уважительна. Сроду при нас такого не бывало с ним. Даже про далёких и давних друзей он говорил иначе, с другими чувствами. Сейчас же — будто бы и вправду живого Бога нам представлял. В которого сам верил свято, безоговорочно.
— Мир вам, человечки, — прогудело в голове так, что все остальные мысли разом выдуло напрочь. — Давно я не принимал гостей. Отвык. Могу забыть или не знать новых правил и приличий.
Он был нейтрален. Как дерево. Как камень пещеры. Что заставило меня сделать плавный, почти как у деда, шаг вперёд и чуть развести в стороны руки, закрывая свою семью собой — не знаю. А колючий шарик Яри под рёбрами расцвёл сам собой. Становясь больше с каждым ударом сердца.
В глазах Устюжанина сквозило непонимание, помноженное на опаску. Он перебрасывал взгляд с меня на Сергия и обратно, будто пытаясь просчитать, кто из нас первым попробует навредить его Древу. И почему-то на мне задерживал его дольше.
— Ты прав, чадо. Всё так. Ярь и Могута редкие даже по незапамятным временам. Честный. Сильный. Необученный совсем, — не знаю, слышал ли кроме меня кто-то, как Перводрево беседовало с Осиной. Будто коня покупая.
— Ведомо тебе, пращур, как вышло так. И ещё раз за подмогу и за кров благодарю. И все твои гости нынешние благодарят, — Ося точно имел полное право говорить за и от имени всех нас. Просто по праву старшинства. Беспрецедентного и неоспоримого. Правда, судя по его тону, Белый был старше него самого примерно на столько же, насколько мы младше.
— Заигрался братец в последнее время. Совсем большой стал. Много воли взял. Родню почти всю извёл. Это плохо, — мы не сводили глаз с ветвей, что стали чуть колыхаться. Видимо, выдавая какие-то эмоции, которые не передавала Речь. И это завораживало.
— За последние два столетия свободных осталось меньше трёх дюжин по всей Земле, — наше Древо «говорило» без намёка на любую окраску фраз, будто гвозди забивало. Повторяя то, что я уже слышал в амбаре от Дуба. — Почти всех, до кого добрался, себе подчинил. Редкие единицы таятся по непролазным дебрям, убивая в панике каждого нового находника. От силы пятерых назову, кто ещё противостоит ему. Но бездеятельно. Просто не подчиняясь. Прячась.
Чувствовалось, что последние фразы дались Осине с трудом. Сохранять равнодушие становилось всё сложнее.
— Теперь, значит, ровно три дюжины, — заметил Белый.
— Верно. С тобой и Вязом — ровно тридцать шесть. Из них можно договариваться с четырьмя, кроме нас двоих.
— Вяз к концу лета в силу и разум войдёт. То, чем наделили его вы, дав укорениться, поможет старые нити протянуть быстрее, — о чём он говорил, можно было только догадываться. Вероятно, наши клетки могли как-то помочь ясельному росточку нового Древа как-то подгрузить резервную копию. Откуда и как именно — идей не возникало.
— Образ любого живого существа вечен. Их можно повторять, как делают насекомые. Их можно видеть и слышать, но двуногим это недоступно. Вы пока только догадываетесь об этом. Но доказательств всё никак не найдёте. Потому что как всегда думаете только о себе. Считаете, что именно ваш разум и есть та движущая сила, что заставляет Землю продолжать свой танец в безжизненной темноте.
