— Ох, обо всем! — ответила Дейрдре. — Иногда он рассказывает мне разные истории, — добавила она. — О рыбах в ручье, и о птицах, и об оленях в лесу. Он так мне нравится!
И хотя сердце О’Тула упало, он не нашелся с ответом.
Гаррет сам привел к нему сына, когда тому исполнилось шесть лет. И как ни удивительно, он даже принес деньги за обучение.
— Учи его, — просто сказал он О’Тулу. — Научи всему, что знаешь.
— Но ты мог бы и сам его учить, — напомнил ему О’Тул. — И бесплатно.
— Нет! — выкрикнул вдруг Смит с внезапной страстью, а потом, немного помолчав, добавил: — Нет, я не гожусь ему в учителя.
Ужасное признание, но что мог ответить на это школьный учитель?
И он начал учить мальчика. И был изумлен. Память малыша поражала. Сказанное однажды он запоминал навсегда. А его мыслительные процессы, как вскоре обнаружил О’Тул, были абсолютно неординарными. Он мог молча слушать, а потом задавал вопрос, который показывал, что он успел обдумать каждый аспект темы и нашел то, что тебе казалось проще пока оставить в стороне. Но сильнее всего приводило в восторг О’Тула — и это был подлинный дар, такому не научить, — то, как Конал использовал язык, его странные полушутливые формулировки, в которых, как вы вдруг понимали, содержались удивительно точные наблюдения. Как ему это удавалось в столь нежном возрасте? Впрочем, а почему птица летает, а форель прыгает в воде?
И еще О’Тул заметил, что его юный ученик живет напряженной внутренней жизнью. Случались дни, когда мальчик выглядел рассеянным и занятым своими мыслями во время урока. И в такие дни О’Тул частенько видел мальчика, бродившего в одиночестве и наслаждавшегося пейзажем, и это одиночество никто не мог с ним разделить. И к тому времени, как этому бледному малышу исполнилось восемь лет, учитель уже любил его почти так же, как любил Дейрдре.
Вот если бы только еще не случалось таких дней, когда Конал не приходил на уроки в школу за изгородью. Узнав, что мальчик заболел, О’Тул шел в дом Гаррета Смита и там находил малышку Дейрдре, сидевшую возле постели: она поила Конала бульоном или тихонько пела ему, а мальчик лежал такой бледный, что казалось, он может покинуть их прямо в этот день.
Но два года назад он неожиданно начал набираться сил. И через год уже стал таким же крепким, как другие дети, а затем и обогнал их. И теперь физически он мог одолеть любого. И в то же время О’Тул отмечал некую новую крепость и жесткость его ума. Конал не просто превосходил всех на уроках, он буквально мгновенно одолевал любые задания, и учителю частенько приходилось ломать голову над тем, как найти для Конала задачу, которую тот не счел бы слишком легкой.
Маленькая Дейрдре тоже наблюдала за этим развитием с откровенным восторгом.
— Разве он не сильный?! — восклицала она.
А О’Тулу казалось, что его внучка словно бы чувствует себя ответственной за новое состояние Конала. И в то же время, судя по ее взглядам и по случайно оброненным словам, она как будто видела в нем все того же маленького бледного мальчика. И действительно, Конал иногда впадал в странное меланхолическое настроение, и тогда двое детей отправлялись на долгую прогулку по горным тропам.
Дейрдре была единственной настоящей подругой Конала. Он часто играл с другими детьми, но было ясно, что с ними он не делится откровенным. Для него в мире, кроме Дейрдре, существовало лишь два человека, с которыми он сблизился. Одним, возможно, был он сам, думал О’Тул. В их совместных занятиях учитель и ученик достигли некоторой степени доверительности. Вторым был отец.
О’Тул подозревал, что Гаррет Смит теперь не видел смысла в жизни, кроме сына. Он пил все больше и больше и выглядел лет на двадцать старше самого себя, и если бы не мальчик, то, пожалуй, все было бы еще хуже. И если эта любовь не простиралась до такой степени, чтобы вовремя внести скромную плату за школу за изгородью, то он все равно умудрялся заплатить рано или поздно. Вечерами, когда он бывал трезв, Гаррет мог иной раз часами беседовать с сыном. О’Тул часто гадал, о чем же они говорят, и однажды даже спросил Дейрдре. Но она не знала. Ей было известно лишь то, что однажды сказал ей Конал.
— Мой отец и твой дед — единственные люди, которыми я по-настоящему восхищаюсь.
Знал ли мальчик, что его отец не слишком уважаем? Деревенские обычно бывали вежливы, говоря с Коналом о его отце.
— Твой отец — великий читатель, — говорили они. — Он очень много знает. — Но за спиной у него они добавляли: — Он знает больше, чем работает, и меньше, чем пьет.
Но Конал уже и сам начинал это понимать. Как-то раз он грубо ответил отцу, и тот ударил его и сбил с ног. Правда, потом, когда его никто не видел, Гаррет разрыдался.
А Конал грустно сказал Дейрдре:
— Никто его не понимает, только я.
В общем, только отца и Дейрдре Конал по-настоящему любил и только им доверял. А после них, рассуждал О’Тул, скорее всего, стою я сам.
И вот теперь, когда Конал сторожил у школы за изгородью, а учитель думал об их разговоре накануне, он вдруг ощутил себя ужасно виноватым.
