Она была в восторге, когда через несколько месяцев после того, как отправила письмо в Филадельфию, получила любезное письмо от судьи Эдварда Лоу. Судя по тону этого письма, у Джорджианы сложилось впечатление, что судье доставило удовольствие то, что он обнаружил родственников с таким заманчиво звучащим титулом. И он не только сообщил Джорджиане новости о ее американской родне, но и присоединил к письму фамильное древо. И еще он рассказал много интересного о настроениях в американских колониях, означавших, на его взгляд, что спор между колонистами и английским правительством едва ли может быть легко разрешен.
Год спустя, когда до Ирландии дошли вести о том, что колонисты в Бостоне уничтожили дорогой груз чая, Джорджиана получила от судьи еще одно письмо.
Эта последняя фраза, предположила Джорджиана, могла быть осторожным намеком ей самой на то, что, раз уж она побеспокоилась о том, чтобы восстановить отношения с родней в далекой Филадельфии, было бы неплохо сделать то же самое в отношении родни в близком Белфасте. Джорджиана знала, что у ее дяди Джона был сын по имени Дэниел, и ей было понятно, кому написать. Но вообще, если бы она спросила себя, почему не сделала этого раньше, ей пришлось бы признаться, что, пожалуй, дело было в страхе: родня в Белфасте, находившаяся совсем не на таком безопасном расстоянии, как родня в Филадельфии, могла бы как-то ее обеспокоить или сконфузить. Решив, что это на самом деле просто мелочность, и убедившись, что ее добрый муж ничего не имеет против, она написала письмо. Но ответа не получила.
В следующем году старый Фортунат потерял жену, и Джорджиана стала несколько раз в неделю посещать старика, чтобы составить ему компанию. Она нередко находила там и Теренса. Приятно было видеть двоих братьев, сидевших рядом.
Хотя доктор Уолш ни на что не жаловался, кроме некоторой негибкости суставов в ногах, Джорджиане казалось, что он не слишком хорошо себя чувствует. Иногда он выглядел осунувшимся и усталым. Но ему явно нравилось целыми днями разговаривать с братом. А если Джорджиана не находила там Теренса, то вместо него приходил его сын Патрик.
— Замечательно, что мальчик приходит сюда, — говорил Фортунат, — хотя у него есть дела и поважнее.
Но Джорджиана не сомневалась: Патрику очень нравится общество старого человека.
Хотя отец предлагал Патрику избрать профессию врача, тот предпочел виноторговлю и очень много трудился. И чем чаще Джорджиана видела Патрика, тем больше он ей нравился: умный, добрый, с чувством юмора, но не лишенный и честолюбия.
— Я надеюсь сделать состояние, если смогу, — откровенно сказал он Джорджиане, а на ее вопрос, желает ли он чего-нибудь еще, ответил: — Я никогда не изменю своей вере, но, если когда-нибудь такое будет возможно для католиков, я хотел бы стать членом парламента.
И хотя это по-прежнему выглядело весьма далекой и смутной надеждой, Джорджиана радовалась тому, что в Ирландии происходят пусть небольшие, но воодушевляющие перемены в пользу католиков. Папа римский наконец открыл двери. Несколько лет назад, после двух столетий противостояния с английскими монархами-еретиками, папа пошел на компромисс, и король Георг III был ныне признан Ватиканом как законный монарх Британии. А это облегчало положение дел.
— Учитывая происходящее в американских колониях, — говорил Джорджиане муж, — правительство желает поддерживать хорошее настроение во всех слоях общества.
Конечно, в Ирландии католики были лишены возможности занимать какие-либо официальные должности, так как клятва верности была составлена в таких протестантских терминах, что ни один католик просто не мог ее дать.
— А значит, мы попытаемся найти способ обойти ее, — объяснил Джорджиане муж.
Протестантский епископ в Дерри, сотрудничая с некоторыми важными персонами из католиков, составил новый текст клятвы. Не всем католическим епископам она понравилась, но были и такие, кто подталкивал свою паству к тому, чтобы ее принять. В конце концов она могла открыть путь и к другому.
— Ты дашь эту клятву? — спросила Джорджиана Патрика.
— Конечно, — заявил он.
И старый Фортунат проявлял не меньший энтузиазм.
