Профессора и политики, чиновники и юристы, служащие, торговцы, актеры, светские джентльмены и леди — все сходились поблизости от Колледж-Грин, и Тринити-колледж был центром этой вселенной. И во всем мире не существовало лучшего места для учебы.
Время от времени Уильям видел своего отца, когда тот выходил из здания парламента. Два-три раза Уильяма навещала бабушка Джорджиана. Ей нравилось гулять с ним вокруг колледжа. Если они встречались с кем-нибудь из его профессоров или знакомых, Джорджиана обычно просила представить их ей. И было совершенно ясно: репутация этой женщины опережала ее. Даже те знакомые Уильяма, которые обычно избегали его общества, сразу улыбались при виде богатой и доброй старой леди Маунтуолш.
К несчастью, Уильяма старалось избегать слишком много людей.
Но ведь далеко не все студенты имели четкие политические взгляды. Хорошо, если таких была хотя бы половина, предполагал Уильям. И насчет себя самого он также не был уверен. Однако два наиболее модных лагеря представляли собой те, кто поддерживал Французскую революцию с ее идеалами, и те, кто выступал против нее. Эти великие темы горячо обсуждались в Историческом обществе и в университетском дискуссионном клубе, и споры случались весьма жаркие, а поскольку это была Ирландия, то ораторское искусство здесь ценили высоко. Стало также модой — среди тех, кто наиболее пылко поддерживал идею революции, — следовать примеру лорда Эдварда Фицджеральда и коротко подстригать волосы. Консервативные оппоненты презрительно называли их круглоголовыми. Однако большинство студентов не принадлежали к одному из лагерей или, по крайней мере, не показывали этого.
Но шли недели, и Уильям начал понимать: есть и другой способ определить, где лежат симпатии того или иного человека. Если некто поддерживал идеи революции, то он избегал Уильяма. И в конце концов Уильям решил расспросить об этом Роберта Эммета.
Несмотря на неловкий инцидент в доме деда Уильяма, Эммет проявил немалую доброжелательность. Он нашел Уильяма, когда тот впервые появился в колледже, показал ему все. И два-три раза в месяц он приглашал Уильяма к себе и знакомил с какими-нибудь приятными людьми. Когда же они оставались наедине, Эммет разговаривал с Уильямом просто и легко и даже задевал личные темы.
— Иной раз я бываю до глупости застенчив, — мог, например, признаться он или, грустно улыбаясь и глядя на свои руки, говорил: — Ну почему я грызу ногти?
Однако Уильям замечал, что эта доверительность не шла далее самых тривиальных вещей. Если же Уильям иной раз касался темы, которая могла привести к философскому или политическому спору, Эммет обычно отвлекал его каким-нибудь пустым замечанием и переводил разговор на другую тему. И тем не менее ближе к концу ноября Уильям сумел прижать его к стенке своим прямым вопросом:
— Эммет, почему так много людей меня избегает?
— Ну… — после долгой паузы откликнулся Эммет, — а ты сам как думаешь — почему?
— Наверное, они думают, что, если мой отец — лорд Маунтуолш, я должен разделять его политические убеждения.
— А ты их разделяешь?
— Не знаю, — честно ответил Уильям.
Эммет посмотрел на него с удивлением:
— Ты ведь правду говоришь, да?
— Да.
— А хочешь знать, что люди на самом деле думают? Они думают, что ты шпион. И что бы они ни сказали, ты тут же сообщишь об этом отцу, а от него это попадет в Дублинский замок и к триумвирату.
Уильям покраснел и уставился в пол.
— Понимаю… — Он вздохнул. — А ты тоже так обо мне думаешь? Ты полагаешь, я могу вести себя так презренно?
— Не знаю. Но ты не можешь нас винить.
— Да, конечно. — Уильям печально кивнул. Он действительно не мог никого винить. — Но я скорее умер бы, чем стал бы шпионить! — с несчастным видом выпалил он. — И что же мне делать?
— Ничего, — вполне разумно ответил Роберт. — Если ты попытаешься доказывать, что ты не шпион, это лишь пробудит в людях еще больше подозрений. Тебе придется просто набраться терпения.
И потому Уильям продолжал учебу как можно более спокойно и незаметно, а потом подошло Рождество, и каникулы он провел дома. Он до сих пор не знал, что ему думать о великих политических проблемах, и не собирался размышлять об этом во время праздников, но за два дня до Рождества его отец вернулся домой взволнованным.
— Начинается! — воскликнул он. — Я знаю, вот-вот должно начаться! Французы явились. В Корк. Французские корабли видели в заливе Бантри!
В истории случается множество волнующих моментов — неких поворотных точек, когда, если бы не некие случайные обстоятельства, ход будущих событий мог бы полностью измениться. И одним из таких событий стало появление 22 декабря 1796 года французского флота рядом с заливом Бантри, на юго-западной оконечности острова.
Видит Бог, ничего нового не было в той идее, что французы могут вторгнуться в Ирландию. В течение всего XVIII века, когда Британская империя иногда становилась союзником Франции, но гораздо чаще — ее врагом, страх того, что французы могут причинить серьезные неприятности, отправив в Ирландию свои войска, возникал много раз. Но теперь это произошло на самом деле.
