Когда Джон Макгоуэн в расстроенных чувствах примчался в дом Джорджианы, то высказал те потрясение и ужас, которые испытали католики по всей Ирландии.
Их предали.
Но так уж вышло, что предательство было ненамеренным. Когда Уильям Питт заверял, что для католиков в Ирландии обязательно будет что-нибудь сделано, то искренне верил, что сможет этого добиться. Но даже хитрый и осторожный премьер-министр недооценил силы, восставшие против него.
Особенно активен был Геркулес. И оказалось нетрудно убедить флегматичных английских джентльменов в лондонском парламенте, будто католическая угроза 1641 года до сих пор жива.
— Видит Бог, — говорили они после бесед с Геркулесом, — он ведь там родился и вырос, значит должен знать.
Но самых больших результатов добился Фицгиббон, который снова надавил на короля Георга.
— Я не хочу иметь в своем парламенте католиков, — повторял старый король. — Что бы там Питт ни думал. Это противоречит моей коронационной клятве.
И хотя в строгом смысле это было неверно, а Питт обрушивал на него всю тяжесть доказательств и личного влияния, ничто не могло сломить барьер королевской честности и королевского упрямства. Питт, бывший человеком слова, с почетом ушел в отставку.
Но ирландским католикам никакой пользы от этого не было.
— Сначала Кромвель отобрал у католиков все земли, потом король Вильгельм пообещал им права, но вместо этого мы получили закон о штрафах. А теперь нас снова предали! Англичанам никогда нельзя доверять!
Именно так теперь видел все Джон Макгоуэн. И так видели это «Объединенные ирландцы» по всему острову и те, что уехали в Париж. Так же думал и Финн О’Бирн. Вот только ему самому это предательство дало новые возможности.
Обнаружилось это осенью 1801 года. Финн отправился повидать сэра Артура Баджа в его дублинском доме. Новоиспеченный рыцарь выслушал то, что сказал ему Финн, а потом написал некое письмо и велел отнести его лорду Маунтуолшу. Когда Финн, нервничая, пришел в дом на Сент-Стивенс-Грин, его впустили, заставив прождать всего полчаса, в кабинет новоиспеченного графа Маунтуолша.
Хотя Финн об этом даже не догадывался, он выбрал очень удачное время. Бадж, не слишком любивший Финна, но признававший его полезность, готов был оставить Дублин и окончательно перебраться в Ратконан, где его старый отец уже не мог в одиночку управляться с делами. И потому он отправил Финна к Геркулесу, представив его именно тем, кем тот был: мелким доносчиком, ожидавшим платы. Бадж предположил, что Геркулес, может быть, передаст Финна какому-нибудь мелкому чиновнику в Дублинском замке. Но даже Финн разглядел, что за внешней надменностью аристократа, перед которым предстала столь мелкая сошка, на самом деле скрывалось иное: граф был рад его видеть.
Объединение пошло не совсем так, как надеялся Геркулес. Хотя, конечно, у него теперь был высокий титул, а католики ничего не получили. И оба результата удовлетворяли Геркулеса. Но жизнь в Лондоне его разочаровала. Конечно, он осознавал, что его политическое положение там будет менее значительным. Он ведь всего один из нескольких ирландских пэров в огромном собрании. Однако он не догадывался о том, что ему придется страдать от потери общественного статуса. Это было едва уловимо и очевидно лишь для высокого класса, а еще для старших слуг, которые буквально нюхом чуяли такие различия. Но факт оставался фактом: в высшем свете Лондона ирландский пэр, пусть даже граф, заседающий в палате лордов, — это совсем не то же самое, что лорд английский. Его древнее происхождение и знатность признавались, да, а вот титул — не совсем. Таких английские аристократы считали людьми не их круга. Но еще важнее было то, что солидное по ирландским меркам состояние Геркулеса выглядело жалким по сравнению с состояниями великих английских аристократов. И Геркулес, не имея влияния, обладая второстепенным титулом и второклассным состоянием, впервые в жизни оказался в положении, когда уже не мог бесцеремонно оскорблять и запугивать людей. И это расстраивало его сильнее всего.
Поэтому, сняв дом в Лондоне, он решил больше времени проводить в Дублине, где, как он равнодушно признавался, его ненавидели, но он представлял собой важную фигуру.
И тут ему мог очень пригодиться доносчик, присланный Баджем.
Ирландия могла находиться под защитой Соединенного Королевства, но это не значило, что остров пребывает в безопасности. В Европе вообще не было безопасных мест. Для угнетаемых во всех краях Франция оставалась символом свободы, равенства и братства, а ее правитель Наполеон был героем. Даже великие художники и композиторы вроде Бетховена верили в это. А в Ирландии такие, как Геркулес, с презрением говорили: «Даже самый жалкий крестьянин в Коннахте верит, что Бонапарт его освободит».
